Узкий подбородок судорожно дернулся, указывая на сына. А Сале Кеваль тем временем отчаянно пыталась вспомнить: кого называют каф-Малахами? кого?! Ведь она слышала это слово, слышала…
— Я же обещал, батька! Надо ее батьку сюда, надо тоже… — вопль Денницы был полон растерянности.
И еще: совсем человеческой, детской обиды.
— Обещал? Ты?
— Да!!!
— Если так, ты прав, сынок. Просто ты не понимаешь, чего это будет стоить тебе!… нам обоим. Но я сделаю. Раз ты обещал — я сделаю. Раскройся!
Демон осторожно усадил ребенка на каменный пол, спиной к зубцам ограждения.
Глянул вверх, дернув тяжелыми веками.
«Так смотрят слепцы! — пронзила сердце иглой чудная мысль. — Или нет: так смотрят… насквозь!»
Сале ощутила, как воздух над площадкой донжона содрогнулся от дикого напряжения эфирных полей. И Денница вместе с так и не пришедшей в чувство Ириной вновь застыли — чтобы каф-Малах попросту исчез.
Совсем.
Без всякого сияния и грома небесного — соль, и та явственней растворяется в воде.
— Вы не знаете, кто таков есть каф-Малах, пани Сале? — с отменной вежливостью осведомился умник-Теодор.
Не спеша, однако, убирать за пояс пистоль в присутствии консула.
— Каф-Малах? — насмешкой прозвучало от парапета. — Ой-вэй, хлопче, чему вас только по вашим бурсам православные меламеды учат?! Ну, ежели попросту, для гоев необрезанных — так это такой себе маленький ангел-еретик!
— Сатана? — заинтересованно обернулся Теодор, блестя окулярами. — Люципер?
— Бес это! Чортяка! Тот, кто в скале сидит! Мамку спортил, братика спортил… мне жизнь спортил…
Бормотание Гриня-чумака мало кого заинтересовало.
Жизнь ему спортили… а кому легко?
— Не кидался б ты, хлопче, такими Именами, — посоветовал консул, обращаясь то ли к чумаку, то ли к бурсаку.
Однако на вопрос так и не ответил.
Однако на вопрос так и не ответил.
И тут Сале вспомнила! Ну конечно! Ангел Силы ведь говорил ей…
— Это блудный Малах, Теодор. Блудный ангел. Тот, кто отказался от Служения во имя Свободы. Тот, кто однажды преступил Запрет…
Договорить не удалось. Глубоко внизу, в замке, раздался оглушительный грохот, треск, и следом — частая, слитная дробь выстрелов.
Когда-то, будучи по делу в ином Сосуде, Сале уже слышала, как стреляет подобное оружие. Но… откуда?!
И почти сразу женщина увидела: юный Денница, ребенок, которого она искала-презирала-боготворила, тихо оседает боком на выглаженный камень плит.
Бледный, как смерть.
Логин Загаржецкий, сотник валковский
— Шмалько! Харя твоя непроспатая! Куды целишь?!
— Туды, пане сотник…
— Куды — туды? В божий свет?!
— Добро б в божий, пане сотник… Видали ж: один чортяка на земле, другой на небе! а рядом — и сказать боязно…
Кинул Логин шаблю в ножны.
Кого рубать? — не Ондрия ж, есаула верного.
— А рядом с небесным пекельником дочка моя сияет, Ярина Логиновна! Это тебе сказать боязно, харцызяка? В тридцать три тебя рассвятых апостола?!
— Да так-то оно так, пане сотник… а все думаю: не мара ли? Отвели нам ясны очи черти да жидовня!
Подошел сотник к есаулу, глядит: а у Шмалька глаз его карий слезой плывет. Не он ли малую Яринку на коленке катал, за ус сивый драть позволял? не он ли за панну сотникову сперва отчизну кинул, в пекло полез, а после боевых товарищей — и тех оставил?
Эх, пан Ондрий… пропадем мы тут, а все одно — вместе.
— Пошли, что ли?
— А то, пане сотнику… пошли. Только, не в обиду будь сказано: в какую сторону?
Петляла тропка под сапогами. Орали в кронах сосен дурные пичуги, изгалялись по-своему. Щебень мелкой осыпью тек впереди, шуршал змеюкой в осоке.
Била «ордынка» по бедру: что ж ты, хозяин? пить хочу!
Нечего ответить.
— Турчонка помнишь? — невпопад спросил Логин, глядя под ноги. — Слышь, Ондрий: турчонок, молоденький… под Хотином, в плавнях? Ты ему сперва ухо кромсал… помнишь?
Помолчал есаул.
Лоб наморщил.
— Не-а, — отозвался.
Ну и ладно.
* * *
Хлопцы ждали близ дареной чортопхайки.
Гром-бонбарь все кулемет по лоснящемуся боку гладил, ну точь-в-точь хлопец у плетня — ядреную девку; Забреха же на дорогу как уставился — прикипел.
Не спросили: куда Юдка Душегубец делся?
Чего им спрашивать? — и пан сотник на шаблях не из последних, и Шмалько уж чего-чего, а из рушницы шмалять горазд… и выстрел все слышали.
Они не спросили, а Логин и рассказывать не решился.
Байкой сочтут: примерзла рука у боевого черкаса, ан тут тебе и чортяки с ихними побрехеньками, и ангелы боженькины во облацех… и жид в небесах сгинул. Такие байки Рудому Паньку перед бабами складывать, а не сотнику валковскому.
— Зря вы, хлопцы, со мной остались! — само вырвалось у Логина; и не хотел, не думал, а сказалось в сердцах. — Надо было с нашими да с этими… у которых — декрет-универсал. Бились бы сейчас за счастье уж не помню кого… а так бьетесь — ровно мухи в склянице.
— Надо было с нашими да с этими… у которых — декрет-универсал. Бились бы сейчас за счастье уж не помню кого… а так бьетесь — ровно мухи в склянице. Жужжим, да лбом в стенку — что крепче. Нет, правда: шли бы вы… может, догоните еще?
Дмитро Гром кулемет в последний раз огладил.
— А в рожу? — спросил.
Отродясь не бывало, чтоб москаль беглый, из милости в реестр вписанный, у сотника Логина Загаржецкого такое спрашивал.
Не бывало! — а вдруг заметил Логин: полегчало.
Аж улыбка усы раздвинула.
— Вон кому в рожу… — вдруг брякнул есаул Шмалько, и Забреха на чортопхайке моргать начал, будто соринка ему в глаз попала. — Пане сотник, вы погляньте: ишь, анчихрист, опять явился…
Впереди, у поворота сволочной дороги, что тянется над бездной из ниоткуда в никуда, стоял давешний чорт-миротворец.
Зенками бесстыжими лупал.
— Пулей бы! — безнадежно кинул есаул, и сам себе язык прикусил: бил ведь пулей! а толку?
А чортяка подумал-подумал, скрутил левой рукой кукиш, да такой щедрый, что и за неделю не обгадишь; скрутил и в сторону славных черкасов сунул. Пригляделся Логин: кукиш-то чудной! Лапа у чорта шестипалая, вот и торчит из фигуры оскорбительной не один — сразу два пальца, и оба не по-людски шевелятся.
Взыграло сердце у сотника валковского.
Прянул в седло, ожег коня ударом плети.
— За мной!
Только и услышал, как сзади копыта-колеса в сухой грунт ударили. А там уже слушать некогда было: вон он, исчезник проклятый, за поворот уходит.
Вре-ошь!
Тогда не достал, сейчас достану!
Свистел ветер в ушах: с-с-стой, с-с-сучий с-с-сын! Бедра в конские бока корни пустили, вросли намертво: не зверь, не человек — диво дивное несется единым телом, карать насмешника. Щебень из-под копыт врассыпную. Пичуги из крон лохматых — врассыпную. Думы черные, боль сердечная — сгинь, пропади, рассыпься!
Сотник Логин с хлопцами вражьей силе укорот дает.
Грохнул выстрел. Это Забреха. Уверился, как и есаул: адских выкормышей лишь серебряная пуля возьмет. Еще, говорят, пуговица с полковничьего каптана способствует… Ой, куме, выпей чарку! — где они сейчас, те полковники, те каптаны?! Надо б Грому крикнуть, чтоб не смел новые бонбы вслед кидать: порвет ведь всех на маковый порох! — только крик в горле спекся.
Одно получилось:
— Вре-ошь!
Несется чорт по дороге, петляет — впору зайцу! турецкому аргамаку! поземке вьюжной!
Летят по дороге кони-птицы, пылит чортопхайка дареная, с боку на бок вертится — душу черкасы в погоне выплескивают! гнилую накипь с сердец отряхивают!
