Радужный саван уже давно окутал близлежащий городок, подступил к речке, через которую спешно переправлялись последние беженцы. Было отчетливо видно: им не успеть… так и случилось! Неумолимый саван накрыл несчастных.
Сале закусила губу.
Вода в речке вдруг встала хрустальной стеной, просияла сотнями цветных бликов, выгнулась горбом, исполинской, невиданной волной; подхватила, завертела отчаянно барахтающихся людей… людей ли? Уж и не разберешь: руки-ноги щупальцами выгибаются, мелькает в водяном вихре смазанная невнятица, за жизнь когтями-зубами цепляется — поздно спохватилась, глупая!
Поздно.
Издалека долетел то ли стон тяжкий, то ли всхлип, то ли плеск — и весь тебе итог. Нет больше речки, и никого нет, кто на ближний берег выбраться опоздал. А кто успел — со всех ног прочь бегут. Одна беда: ноги подламываются, словно ветер беженцам встречь дует; да не просто ветер — ураган!
Сбивает, назад за шкирку тащит.
Вот один не выдержал: обернулся, застыл — да сам прямо в радугу и бросился, ровно в омут! Только круги пошли — по цветной пучине, от радостного камня.
Сале и сама чувствовала неодолимую притягательность надвигающейся радужной смерти. Оттуда веяло свежестью, светом, и одновременно — покоем, вечным отдыхом от сует и страданий. Тек переливами на краю слышимости малиновый звон, обещая нечто большее, чем просто небытие. Может быть, и правда?…
Вон уж и деревья на берегу ветвями к радуге потянулись. Изогнулись стволы, потекли свечным воском, будто и им хотелось туда, в свет запредельный.
В свет, за которым — тьма.
Тьма ли?
— Не спешит кнеж угоду подписывать, — голос есаула вырвал женщину из гипнотического транса, плеснул в лицо студеной водой, отрезвил. — Вроде, самое время. Как мыслишь, пан сотник?
— Верно, Ондрий. Всех тот пузырь скоро сожрет. Ну да раз кнеж не торопится — мы его поторопим. Пошли. Вдруг поспеем еще!…
— Погодьте, пане сотник! Гляньте сначала, не про нас будь сказано, что за лихоманка кнежский табор треплет! Может, потому и нет послов-то?
Оказывается, пока все глазели на подступающую стену радужного савана, консул Юдка наблюдал совсем за другим.
Сале Кеваль посмотрела туда, куда указывал консул — и у женщины зарябило в глазах. Светопреставление, да и только! Хоть на небе, хоть на земле.
Вокруг обнесенного свежим неглубоким рвом, валом и кольцом повозок лагеря с княжеским шатром в центре — вокруг этого последнего оплота власти и порядка бурлила толпа.
Беженцы.
Все, кто успел до поры до времени унести ноги от надвигающейся смерти — и теперь с ужасом следил за ее неумолимым приближением.
Горожане, спешно покинувшие смертельно опасные ныне дома, крестьяне из окрестных (а отчасти — и дальних) деревень, воинственные лесные жители: зеленоглазые крунги в своих немыслимых хламидах из моха, щекастые коротышки-хронги, и совсем уж редкие долговязые кранги-затворники, более всего напоминавшие обтянутые кожей скелеты в набедренных повязках. Ну и, разумеется, самое разнообразное зверье. Железных ежей вокруг сновало множество, однако попадались удивительные твари (о некоторых Сале лишь слышала, да видела рисунки в старинных фолиантах). На верхушке одиноко стоящего дерева примостился даже маленький зеленый дракончик — совсем еще детеныш.
Железных ежей вокруг сновало множество, однако попадались удивительные твари (о некоторых Сале лишь слышала, да видела рисунки в старинных фолиантах). На верхушке одиноко стоящего дерева примостился даже маленький зеленый дракончик — совсем еще детеныш.
Звери вели себя на удивление мирно, включая и тех, которым в одиночку в лесу лучше не попадаться. Да и люди не обращали на горемычную живность внимания — не до того было людям.
Человеческий водоворот бурлил, вскипал то тут, то там пенными бурунами. Вон, неподалеку от кольца повозок, огораживавших лагерь, над толпой воздвигся один, в лиловом кафтане нараспашку, видимо, поднятый на руках своими товарищами. Над гудящим людским морем вознесся отчаянный, срывающийся голос, ударился о радужный купол над головами, рухнул вниз, кругами расходясь во все стороны — и люди на миг притихли, вслушиваясь.
Даже до замка кое-что долетело. Разобрать можно было далеко не все — лишь отдельные обрывки:
— …на ком вина, я спрашиваю?! кто?!…Шакаленка пригрел… Мазапуре тому пожаловал… маги за-Рубежные!… Шакал-отец!… Шакал-сын!…погибель наслали… в ножки, в ножки поклониться!…
— На нас всех собак вешают, — хмуро буркнул сотник, явно озабоченный сверх меры. — Теперь сунься туда — в куски порвут…
— Как бы на замок не грянули! Не отбиться ведь, — влез есаул со своей заботой.
— Типун тебе на язык! Обождем, поглядим. По всему видать — недолго уж осталось.
— …головой! Головой кланяться надо! На блюде золотом! — долетело снаружи.
«Небось, прослышали о княжеском условии. Насчет головы веселого Стася, — зябко передернула плечами Сале: ей вдруг стало холодно. — Всем ведь известно, что князь Сагор — чародей, каких мало! Вот и хотят задобрить его, вымолить спасение. На силу его колдовскую надеются. Где им понять: если бы мастер хоть что-нибудь мог — уже б давно из кожи вон выпрыгнул, лишь бы погибель отвратить. Прав сотник — самое время договоры подписывать…»
* * *
Ты хотела увидеть смерть мастера, Куколка?
У тебя есть шанс! Хороший такой шанс, большой, радужный! Правда, пойдете вы в никуда, обнявшись! но велика ли беда?! Цена этим твоим годам после казни Клика — грош ломаный! Не тогда ли ты поняла, сердцем выжженным почуяла: родной Сосуд обречен? И очень скоро смогла убедиться, что отнюдь не твое собственное горе раскрасило все вокруг в траурные цвета. В библиотеке мастера были книги. В том числе — и очень старые книги.
Ты любишь читать, Куколка?
Это началось больше сотни лет назад. В книгах той поры ты находила чертежи и рисунки дивных сооружений, рецепты загадочных снадобий; там были трактаты великих философов и математиков, таблицы астрономов и пьесы драматургов, способные потрясать умы и сердца… Где они теперь? Кому, для чего нужны накопленные знания, пылящиеся в сумраке замковых библиотек? Неужели лишь для того, чтобы воспитанный на старых книгах Рио изъяснялся старомодно-высокопарным штилем?! Чему было положено начало в прошлом веке? Отчего в твоем Сосуде стало трудно дышать? отчего настал упадок, пришло запустение?! откуда в лесах объявились дотоле неведомые уроды — а из всех искусств и умений лишь волшба расцветала махровым цветом?
Из каких геенн нахлынула убийственная духота, взявшая вас за глотку?
Или сами виноваты? косные, ленивые, злые? — но главное: безразличные… куколки.
«Нет заступника, и некому отменить приговор,» — всплыло вдруг в голове. Чья это фраза? Где она ее слышала? Не важно. Неужели действительно — все?!
Зачем ты ожила, Куколка? чтобы снова — умереть?!
На этот раз — навсегда?!
* * *
— …все одно терять уж нечего! — порхнуло от лагеря.
Сале опомнилась. Глянула в сторону людского сонмища — и как раз успела увидеть: лиловый камзол проглатывает свой вопль, в грудь «гласа народа» ударяет арбалетный болт, пущенный от шатра со штандартом; горлопан опрокидывается на спину, исчезает в море тел…
На мгновение толпа застыла. Смолкла потрясенно — чтобы взорваться яростным ревом, хлынуть к насыпи.
