Профессор произвел несколько манипуляций и перед Эдуардом Степановичем последовательно прошли семь разных женщин — и всех их убили с удивительным зверством. Менялись и декорации — четырежды это происходило в темном переулке, дважды — в лесу, один раз — возле какого-то сарая. Но одно каждый раз оставалось неизменным — снег, лежащий под ногами.
— Вам это ничего не напоминает, батенька? — постучал пальцами по столу Гадюкин.
— Кажется, что-то знакомое… секунду… секунду… — развернул свою эль-планшетку Эдуард Степанович. — Хм. М-да. Быть не может…
— Боюсь, так, батенька, — грустно кивнул профессор. — Я уже проверил, сомнений быть не может… Все эти дамы — жертвы Снегохода…
Снегоходом пресса прозвала серийного убийцу, действующего в Москве и Подмосковье уже шестой год. На нем висело свыше сорока трупов — все женщины, все приняли смерть от ножа, все изуродованы до неузнаваемости.
Кличку «Снегоход» маньяк заполучил за то, что выходил на охоту исключительно зимой.
Кличку «Снегоход» маньяк заполучил за то, что выходил на охоту исключительно зимой. Весной, летом и осенью он не подавал признаков жизни, как будто отправляясь в отпуск, но стоило выпасть первому снегу, и у него открывался очередной сезон.
Милиция рыла носом землю, но Снегоход оставался неуловимым…
— Может, просто совпадение? — с сомнением поджал губы Эдуард Степанович. — Может, этот гражданин просто читал про Снегохода? Мало ли как бывает?…
— Вряд ли, батенька, — помотал головой Гадюкин. — Взгляните, какая детальность. Все совпадает до мелочей. Вот, смотрите — Ярдарова Маргарита, убита в декабре сорок третьего. На теле одиннадцать ножевых ранений — и именно столько нашему подопытному и снится. Он тычет ножом именно туда, куда тыкал наяву. Точь-в-точь, тютелька в тютельку. Откуда он мог об этом узнать? Такая информация в открытом доступе не лежит…
— А у вас она откуда, профессор? — хмыкнул Эдуард Степанович.
— Батенька, у меня все-таки высший допуск, мне на любую базу данных можно… — приятно улыбнулся Гадюкин. — Мы тут все-таки не жвачку с карбонитом испытываем…
— Ладно, допустим. Так, может, этот гражданин сам из милиции или еще откуда?
— Первым делом проверил, — подтвердил профессор. — Совершенно никаким боком не причастен. Константин Попов, две тысячи одиннадцатого года рождения, москвич, образование среднее, от службы в армии освобожден из-за убеждений…
— Откосил, короче? — фыркнул Эдуард Степанович. — Да, помню, когда я военкоматом руководил, у нас там каждый второй «косарь» на убеждения напирал — я пацифист, я пацифист! Плесень, а не люди…
— Батенька, опять вы на своем коньке? — пропел Гадюкин, не переставая приятно улыбаться. — Что делать-то предлагаете?
— Не похож он на серийного убийцу, — задумчиво осмотрел спящего Попова главбез. — Малахольный какой-то.
— Да, мне он тоже показался рохлей, — согласился Гадюкин. — Но вам ли, батенька, не знать, как редко маньяки бывают похожи на маньяков… Были бы они, как вон Лелик, насколько б милиции работа облегчилась…
Эдуард Степанович сердито поморщился, развернул эль-планшетку, включил коммутирующий режим и начал сразу четыре разговора — два речевых и два письменных. Пальцы старого службиста так и летали по виртклаву, правый зрачок гонял курсор от иконки к иконке, губы непрестанно шевелились, раздавая распоряжения. Высокопоставленные служащие НИИ «Пандора» пользуются очень и очень немалыми полномочиями…
— Сожалею, профессор, — устало покачал головой он через несколько часов. — Мы еще поищем, конечно, но, боюсь, тут у нас пшик. Его проверили по всем каналам, обыскали квартиру, просмотрели досье всех знакомых… Зацепиться не за что. Даже ножа не нашли — только обычные кухонные…
— Что ж вы так, батенька… — огорчился профессор. — Я вам тут, можно сказать, все на блюдечке преподношу, а вы даже успех развить не можете… Ай-яй-яй. Если бы я тоже так работал, не было бы у меня Нобелевской премии…
— Профессор, так у вас ее и так нету… — странно посмотрел на него Эдуард Степанович.
— Шутка! — ничуть не смутился Гадюкин. — Ну да ничего, батенька, еще не вечер! Нету — так будет!
Эдуард Степанович неопределенно хмыкнул, прошелся по лаборатории и вперил в Попова пристальный взгляд.
Тот улыбался во сне.
Тот улыбался во сне.
— Ничего не могу поделать, профессор, — мрачно подытожил главбез. — Ни один суд не примет в качестве доказательства сон. Тем более, официально вашей машины пока еще не существует — миф, выдумка, ничего больше.
— Знаю, батенька, очень хорошо знаю… Выходит, придется нам про все это забыть…
— Выходит, придется. Советую вам стереть эту запись и сделать вид, что никакого Попова у нас никогда не было, а о Снегоходе вы вообще ничего не слышали. Мы с вами ничего не видели и не слышали, запомните.
— Всенепременно, батенька, — пообещал профессор, надевая резиновые перчатки и доставая инъектор. — Лелик, подай-ка мне капсулу… ты знаешь, какую…
— Ру-га, Ху-Га! — прорычал великан, протягивая Гадюкину крохотный цилиндрик.
Пока профессор заряжал инъектор, Эдуард Степанович внимательно изучил бумаги, подписанные Поповом, спрятал их за пазуху, сделал скучное лицо и отвернулся.
Гадюкин развернул эль-планшетку, включил микрофон и добродушно продиктовал, одновременно нажимая на поршень инъектора:
— Двенадцатое апреля две тысячи сорок четвертого года. Проект «Морфей», эксперимент сорок три окончился неудачей. Несмотря на все принятые меры, подопытный скончался. Смерть зафиксирована в ноль три часа пятьдесят две минуты. Конец записи.
Порой два процента — это не так уж мало.
Миниатюры
Старый боров рылся в помоях, жадно похрюкивая. Хозяйка всего минуту назад вывалила целое ведро очистков, и теперь щетинистый пятачок умудренного жизнью свина старательно выискивал среди них самые лакомые кусочки. Толстый зад подергивался одновременно с каждым глотком, спиралевидный хвостик вихлялся из стороны в сторону.
На забор уселся соловей. Крохотная серая птичка с интересом повернула голову, рассматривая пожирателя отбросов, а потом тоненькое горлышко напряглось, пернатая грудка раздулась, и из распахнутого клюва полилась чудесная мелодия.
Свин отвлекся от еды и поднял голову. Малюсенькие глазки смерили пичугу непонимающим взглядом, кожа на лбу пошла складками. Боров оглядел взглядом двор и обнаружил, что все животные с большим вниманием слушают соловья. Тогда в движение пришли задние ноги — свинские копыта замелькали в воздухе, забрасывая несчастную птаху помоями. Соловей, превращенный в ком грязи, последний раз пискнул и упал на землю.
— Никому не нравится здоровая критика! — обиженно хрюкнул боров.
Под куполом цирка шло очередное представление. Зрители, затаив дыхание, следили за происходящим на арене, слышались вскрики ужаса — звери, выступающие внизу, могли напугать кого угодно.
Укротитель смотрел на это, затаенно улыбаясь. О, сам-то он нисколько не боится своих питомцев! Пусть они свирепые хищники, пусть их зубы и когти остры и безжалостны — но в его венах течет кровь настоящего мужчины!
— Алле-оп! — гаркнул дрессировщик, хлестнув бичом.
Полосатая зверюга утробно взвыла и перепрыгнула на соседнюю тумбу. Желтые глаза горят бешеной яростью, усы гневно топорщатся — получи он малейшую возможность, и франтовской костюм этого ничтожного двуногого обагрится алым!
