— Профессор, а когда он будет готов для демонстрации на публике?
— В принципе… в принципе, он уже готов, батенька… — задумчиво сощурился Гадюкин. — Мышление Альберта развито еще не в полной мере — сейчас его можно сравнить с ребенком лет семи-восьми… Но он, несомненно, уже совершенно разумен — это не просто компьютерная программа, не псевдоинтеллект для электронной оболочки, которые производят мелко-мягкие…
— Превосходно.
В таком случае, завтра я его забираю.
— Что? Забираете? Куда забираете, батенька? — забеспокоился профессор.
— Завтра наш президент летит в Белый Дом — с ответным визитом. А ребята из Силиконовой Долины уже подвезли туда свой искусственный мозг… кстати, вы были правы, у них действительно получился шкаф размером с комнату. Так что нам надо продемонстрировать свой — или президент проиграет пари.
— А на что спорили-то?
— Не волнуйтесь, профессор, только на интерес… Но если мы проиграем, это больно ударит по престижу. Нам бы после Олимпиады оправиться…
— А я говорю, никакой это был не допинг! — грохнул кулаком по столу Гадюкин. — Судей купили!
— Профессор, я не знаю, чем вы там обкололи наших спортсменов, но вы явно перестарались. Когда бегун проходит марафонскую дистанцию за восемнадцать минут, даже до последнего идиота обычно доходит, что здесь что-то не так. Черт возьми, Осипова не смогли догнать даже на мотоцикле!
— Скажите спасибо, что я Лелика не выставил… — пробурчал Гадюкин. — А он так мечтал получить золото за штангу…
— Да, я помню, как он бегал вокруг института с грузовиком на плечах, — сухо подтвердил Эдуард Степанович. — Запаковывайте вашего Альберта, профессор, завтра он летит в Вашингтон. Кто из вашей команды будет его сопровождать?
— Да я сам!… я сам!…
— Сожалею, профессор, это исключено. Президент строго-настрого запрещает выпускать вас из страны. Ваша голова слишком дорого стоит.
— Тогда Лелик.
— Ему тоже нежелательно. Нужен кто-то, кто знает английский.
— Лелик знает. Он восемь языков знает.
— Да, только его английский ничем не отличается от его русского — точно такие же «гы-гы»… Может быть, Иванова? Иван Ильич вроде бы достаточно…
— Вот этого не стоит, батенька… — поморщился Гадюкин. — Понимаете, дело в том, что у Альберта с Иваном Ильичом не самые лучшие отношения… Они уже два дня не разговаривают…
— Что-что?
— Я же вам говорю — у Альберта формируется настоящая личность. И сейчас он примерно соответствует семилетнему ребенку. Обидчивый ужасно… Чего-то он там хотел сделать, а Иван Ильич ему не позволил… вот и дуется до сих пор. Возьмите лучше Отрубянникова или Прилипко…
— Ну что ж, вам виднее. Подготовьте все, что нужно, я завтра зайду.
На следующий день Эдуард Степанович в компании Отрубянникова и Прилипко, а также черного титанового ящика, пристегнутого к обоим профессорам сразу, сел в президентский самолет и отбыл на другой берег Атлантики. Большая часть НИИ «Пандора» не обратила на это никакого внимания — главбез довольно часто отлучался по своим делам. Но на четвертом этаже сразу воцарилась тишина и скука — команда Гадюкина, целый месяц без устали работавшая над проектом «Мимир», лишилась своего детища и теперь не знала, чем себя занять.
Конечно, продолжалось это недолго — уже на следующий день профессора разбрелись по другим проектам и экспериментам. В НИИ «Пандора» всегда происходит что-нибудь интересное. Профессор Гадюкин вновь занялся «Бронтом» и с каждым днем все чаще потирал руки, готовясь объявить о скорой победе…
Он уже и думать позабыл о своем драгоценном Альберте, улетевшем в Америку… когда Эдуард Степанович неожиданно вернулся.
— Получайте свое сокровище, профессор, — устало поставил на стол коробку он. На сей раз — обычную картонную, без каких-либо защитных приспособлений.
— Альберт! — расплылся в улыбке Гадюкин, снимая крышку.
— Здравствуйте, профессор, — ответил искусственный мозг. — Я скучал. Рад снова вас видеть.
— А уж я-то как рад! Лелик! Лелик, иди сюда, посмотри, кто вернулся!
— Ур-ру! — тепло прорычал великан.
— Присаживайтесь, батенька, присаживайтесь! — захлопотал вокруг главбеза Гадюкин. — Как слетали? Как прошло? Мы выиграли?… Пожалуйста, скажите, что Альберт выиграл!
— Нет, не скажу. Сожалею, но мы проиграли, профессор, — с каменным лицом ответил Эдуард Степанович. — Вы были правы — ваш Альберт еще не готов для публичного показа.
— Что?… Что такое?… Батенька, вы раните меня в самое сердце! — всполошился профессор. — Неужели мелко-мягкие сделали мозг лучше, чем у меня?!
— Ну не то чтобы лучше… Первое впечатление, безусловно, выиграл ваш Альберт. Он разговаривал вслух, а их МАК-1000 только выводил на экран текст. Он пожал президенту руку, а их МАК-1000… ну, у него манипуляторов не было. И сначала все шло очень хорошо. Их техники от вашего Альберта чуть не очумели — даже не верили сначала, думали, что это жульничество. А потом, когда все-таки убедились, решили доказать, что МАК-1000 гораздо совершеннее, хоть и не умеет говорить…
— Как доказать? — нахмурился Гадюкин.
— Устроили испытания. И вот тут-то ваш Альберт крупно опозорился… Сначала они с МАК-1000 играли в шахматы — так тот его просто разгромил… Мат в четыре хода, представляете?
— Меня не обучали играть в шахматы, — холодно ответил искусственный мозг. — Я даже правила игры знал только приблизительно. Это нечестно.
— В математическом испытании МАК-1000 его тоже обошел с легкостью…
— Он считает быстрее меня, ну и что? — с явной обидой спросил Альберт. — Калькулятор тоже считает быстрее человека — значит ли это, что калькулятор умнее?
— Ну, и во всех остальных испытаниях было примерно то же самое, — закруглился Эдуард Степанович. — МАК-1000 каждый раз побеждал. Но поражение нам засчитали не из-за этого…
— А из-за чего же? — подался вперед Гадюкин.
— Понимаете, после всего этого американский президент подошел к вашему Альберту и сказал этак снисходительно: «Знаешь, не очень-то ты умен, малыш…»
— А что Альберт?
— Ваш Альберт ударил президента по лицу манипулятором и сказал: «Уж поумнее тебя, дегенерат!»
Карьера
Скрипнула дверь. Узенькая щелочка начала расширяться, и за ней показалось настороженное лицо. Или, скорее, мордочка. Заросшая мягкой короткой шерстью, с клочковатой бороденкой, карикатурными чертами лица и крупными лошадиными ушами.
Домовой.
Востренький нос с шумом втянул воздух, и его хозяин брезгливо закашлялся. Во дворе пахло бензином и еще какой-то пакостью. И-и-и, а раньше-то, раньше! Сено и молоко, молоко и сено! Ну и навоз еще. Хотя это как раз никуда не делось — вон, домик дощатый, с сердечком, так и несет от него, так и несет… Смешивается, правда, с лавандой или еще какими цветами — кто его тут разберет… Придумали тоже микстуру — «восвежитель воздуха»!
Старый домовой Прокоп жил в этом доме уже много лет.
Имен сменил… и-и-и! Не сосчитать. По давней традиции, если хозяин дома в нем, дому, умирает, домовой берет его имя. Чтоб, значит, почтить память. А если дом пустой, такой покойник и сам может домовым стать…
Только это редко бывает.
Любил Прокоп свой дом. Да и как не любить, коли дом с домовым, почитай, единое целое. Хоть и старенький уже домик, еще до революции возвели, а все одно — не желает душа другого, да и все тут. Стены-то сменить нелегко, не у всякого выходит… Иной домовой и вовсе такого не переживет — помрет, вот и вся недолга.
