Резкий порыв восточного ветра донес запах серы из?за Хмурых гор. Келебримбер вскинул голову и глянул в ту сторону, вслед за ним посмотрел и Саурон.
— Ородруин был спокоен в течение нескольких столетий, — сказал майар. — Прежде все здесь было выжжено — черно и засыпано пеплом. За это долину вокруг огненной горы прозвали Мордором — Черной Землей. Теперь здешние воды очистились, а земля покрылась новой травой и деревьями. Пепел горы плодороден, и посевы дают здесь богатый урожай.
— Откуда ты это знаешь?
— На склонах Ородруина встречаются редкие примеси для литейных работ, поэтому я иногда бываю здесь. Мне известно, что на протяжении последних столетий в долине пытались обосноваться то южные орки, то племена из степей Харада. Они понастроили здесь жилищ и укреплений, но в последние годы Ородруин снова начал дымить, и они покинули Мордор.
— Не похоже, чтобы там нашлась питьевая вода и пища для коней, — сказал Келебримбер, разглядывая черные острия скал.
— Найдется, — уверенным голосом ответил Саурон. — Не так давно я посылал гонца к местным атани, которые живут по ту сторону Андуина, и заказал им доставить к огненной горе кузнечное оборудование и припасы, а также подыскать там место, где мы могли бы остановиться на время работы. Когда мне сообщили о выполнении заказа, в ответе говорилось, что все оставлено у входа в пещеру, а у восточного подножия горы есть удобная стоянка. Сейчас в Мордор не ходят ни орки, ни кочевники, поэтому там никто ничего не тронет. По моим расчетам, мы пробудем там около месяца. Несколько дней у нас уйдет на установку оборудования и еще недели три — на изготовление самого кольца.
— Почему они сразу не установили оборудование на место?
— В подземной пещере Ородруина стоит такая жара, что любой атани изжарится, не пройдя и полпути к нему. Жар первородного огня способны выдержать только айнуры или Старшие эльдары.
— Так ты из?за этого отказался, когда я предлагал тебе взять Фандуила?
— Да, он из молодых авари. Даже если он и не поджарится в пещере Ородруина, он все равно не сможет там работать.
— Понятно, — кивнул Келебримбер.
— А знаешь, мне понравились твои слова о правде, — внезапно сказал Саурон. — У валаров своя правда, у вас, нолдоров — своя. У Мелькора тоже была своя правда. Я был тогда учеником Ауле, но услышал ее и пошел за ним. Мелькор был не так плох, как о нем рассказывают, просто у него были свои идеи о том, как должен выглядеть мир, и он был достаточно могущественным, чтобы попытаться осуществить их. Он потерпел поражение и его выставили в истории как исчадие зла, но неизвестно, как она выглядела бы, если бы он победил. И уж конечно, главу про Эонвэ следовало бы написать в ней совсем иначе.
И уж конечно, главу про Эонвэ следовало бы написать в ней совсем иначе. Ты, полагаю, не знаешь, почему этот светоч всех мыслимых и немыслимых добродетелей так великодушно уступил сильмариллы твоим дядям?
Келебримбер изумленно повернулся к майару.
— А ты это знаешь?
— Еще бы мне не знать! Меня называли правой рукой Отступника, и я не считаю это оскорблением. Когда Берен стащил у него сильмарилл, да еще при этом угодил ему кинжалом в лицо, Мелькор был, мягко говоря, недоволен этим. Прежде он не пытался снять с сильмариллов заклятие Феанора, но не потому, что это было невозможно для него — пусть Феанор был могущественнейшим из эльдаров, но Мелькор был могущественнейшим из валаров. Он оставил это заклятие потому, что оно великолепно защищало камни от ненадежных сподвижников — но после кражи сильмарилла он снял его с двух оставшихся камней и наложил на них свое, которое поражало безумием каждого, кто возьмет их в руку — кроме него самого, конечно. Я был при нем, когда он это делал, поэтому мне нетрудно было догадаться, что случилось с твоими дядями. Когда к Эонве принесли корону Мелькора с сильмариллами, он обнаружил, но не сумел снять с них заклинание, наложенное самим Отступником. Поэтому он уступил сильмариллы Маэдросу и Маэглору, когда те потребовали их себе. Взяв камни, оба сошли с ума и им стало мерещиться, что сильмариллы жгут их. Маэдрос спрыгнул в лавовую трещину, каких там образовалось множество во время всеобщей драки, а Маэглор убежал на берег моря и бросил свой камень в воду. Во всей истории Перворожденных есть только эти двое, которые сошли с ума — ясно, что такое могло случиться только от заклятия Мелькора.
— Я тоже это знал, — тихо сказал Келебримбер. — По окончании Войны Гнева Теркен отправился искать отца и взял меня с собой. Мы нашли Маэглора на берегу океана — он был совершенно безумным и не отвечал на наши слова. Он даже не замечал нашего присутствия, но все время пел песни собственного сочинения, в которых говорилось то, что ты сейчас рассказал мне. Сначала мы с Теркеном думали, что это от безумия, но я вдруг заметил, что на ладонях Маэглора нет ни следа ожогов. У него были чистые, неповрежденные ладони — иначе как бы он играл на лютне? Мы пытались увести его домой, но Маэглор наотрез отказывался уходить оттуда, где лежал сильмарилл, и в конце концов мы оставили его в покое. Он был совершенно счастлив там, на берегу. Может, он и до сих пор там.
— Вот видишь, а в истории написана совсем другая правда. Она от слова «править» — а значит, прав тот, кто правит. Ты это понимаешь, Феанарэ?
— Это — утверждение, не слишком сложное для понимания.
Темные глаза Саурона обернулись к Келебримберу, стремясь поймать его взгляд.
— Возможно, но вопрос еще и в том, как понимать его. Можно ведь и так — правь, и ты будешь прав. Разве тебе никогда не хотелось рассказать миру свою правду об уходе нолдоров из Валинора? Или очистить доброе имя твоего великого деда от налипшей на него грязи и ложных толкований? Разве это справедливо, что другим можно толковать историю в свою пользу, а тебе нельзя?
Эльф заметил настойчивое внимание своего спутника и слегка пожал плечами:
— Что с того, что история подобна самке гоблина, которую любой из самцов ее племени имеет, как ему вздумается? Я — не гоблин, я слишком брезглив для этого.
— Брезглив? — пренебрежительно фыркнул майар. — Даже валары имеют эту суку?историю, как им заблагорассудится. Кто ты такой, чтобы брезговать тем, чем не брезгуют и боги?
— Кто я такой? — Келебримбер усмехнулся, но затем задумался. — А действительно, кто я такой? Перворожденный — но не каждый из Перворожденных рассуждал бы точно так же. Нолдор, искатель мудрости — но каждый из нас ищет ее на своих путях. Феанарэ по прозвищу Келебримбер — но имена забываются.
И если бы я не был ни Перворожденным, ни нолдором, ни Феанарэ — я все?таки был бы тем, кто я есть. Значит, я — это просто я, и если я придерживаюсь каких?то убеждений, мне все равно, нолдор я, валар или гоблин. Пусть даже я брезгую тем, чем не брезгуют и боги.
— Убеждения не вечны, — возразил ему Саурон. — Мир меняется — а с ним меняются и они. Сама жизнь заставляет пересматривать их, и тот, кто не сумеет сделать это вовремя, безнадежно отстанет от жизни.
— Убеждения бывают разные. Одни меняются быстрее, другие медленнее, а некоторые остаются неизменными на многие эпохи. Это все равно, что морские воды — на поверхности они постоянно в движении, глубже их могут затронуть только штормы, а на больших глубинах они остаются недвижными, пока существует море.
