— Никита, ты собрался за мной ухаживать? Сам ведь предлагал деловой визит — а теперь говоришь о прогулках под луной, танцах.
— В жизни ты оказалась еще симпатичнее и обаятельнее, чем при виртуальном общении, — улыбнулся в ответ я. — Впрочем, мне хотелось сделать приятное тебе. Сама ведь писала, что любишь танцевать. А стоит ли работать с первого же дня?
— Конечно, стоит.
В общем-то девушка действительно права. Готовясь к ее приезду, я составил для нас довольно насыщенную программу. Постарался продумать, чтобы Дженни провела свой отпуск с максимальной пользой и удовольствием. Например, в субботу вечером, в День взятия Константинополя, состоится торжественный прием, на который я приглашен. Будут танцы, поэтому еще перед приездом я объяснил Гвиневере, что мы пойдем на бал. Но там ей придется не только танцевать. Каждый захочет поговорить с ней об Америке — и о России. А что она скажет, если видела наш город только из окна автомобиля? За столиком ресторана тоже впечатление о стране не составишь.
— Хорошо, дождь стихнет — отправимся на прогулку в самые глухие трущобы. В паре километров отсюда, за железной дорогой, начинается рабочий квартал. На автомобиле ехать не стоит — если мы не хотим привлекать к себе много внимания. Ты пройдешь два километра?
— Да хоть десять.
— Тогда я поищу в кладовой резиновые сапоги. Думаю, у меня найдется нужный размер.
— Откуда же? — заинтересовалась Дженни. — Бывшая жена оставила?
— Нет, я покупал для Нины — она, кроме того, что занималась домашним хозяйством и кухней, работала в саду. Потом я нанял приходящего садовника.
— Ладно, пойду в сапогах с чужого плеча, — засмеялась Дженни.
— Она их и не надевала никогда, по-моему, — поспешил успокоить я американку. У русских надеть чужую вещь — в порядке вещей, девушки вообще часто меняются нарядами. А американцы, наверное, относятся к одежде трепетнее.
Тучи все еще закрывали горизонт на севере — но на западе сверкало солнце, а на востоке в небе стоял яркий мост радуги.
Я не испытывал иллюзий относительно того, что если мы поспешим — то войдем под него. Но радуга была красивой.
Частные дома быстро закончились. Широкий луг с футбольным полем, лесополоса, железная дорога, еще одна лесополоса — и перед нами выросли красные кубы четырехэтажных кирпичных домов. Крыты некоторые из них были черепицей, другие — шифером, стены кое-где потрескались. Не слишком привлекательное зрелище, но есть в наших городах и такие кварталы. Жилье здесь дешево, да и условия сносные — не считая того, что в большинстве домов нет горячей воды. Некоторые хозяева ставят газовые колонки и водонагревательные баки — если хотят жить с комфортом, другие греют воду в ведрах на плите.
Над домами возвышались мощные тополя, некоторые из них — сухие. Район был старый, деревья уже пора было выпиливать и сажать новые.
В другое время мы бы увидели много жителей, собравшихся за низкими деревянными столиками во дворах. Шерифом я бывал в этом районе часто и знал нравы местных — они любили посудачить, покурить, поиграть в домино, лото и карты, распить вскладчину трехлитровую банку или хотя бы бутылочку самогона, который гнали их же соседи. Сейчас все попрятались по домам. Во дворах стояла вода, с деревьев еще капало.
Дженни шлепала по лужам в немного великоватых сапогах и красной болоньевой крутке. Я тоже надел сапоги и черный плащ, которым прикрыл клинок.
Из подъезда первого же дома, мимо которого мы прошли — дверь его была распахнута настежь, — на нас с интересом взглянули двое парней. Глаза у них были осоловелыми, они что-то курили. Вполне возможно, что и не табак. По всей видимости, их смутил мой плащ — такая одежда была не в моде в рабочих кварталах.
По шерифской привычке я уже хотел подойти к молодым людям и потребовать отчета — чем они затягиваются? Да еще и в общественном месте, которым, несомненно, является подъезд. Я вполне мог бы сделать это и без шерифской звезды: право и обязанность любого гражданина — соблюдать порядок и следить за его соблюдением. Но мы ведь пришли посмотреть на людей, а не наводить здесь порядок.
Из следующего подъезда вывалился, едва не задев нас, пьяный. Не найдя опоры, он рухнул в лужу и начал ругаться так грязно и громко, что Дженни, вряд ли понимавшая половину слов из его лексикона, покраснела. Но я опять не сделал грубияну внушений — недаром ведь мы шли сюда пешком и пытались сохранить инкогнито?
— Дождь, — объяснил я девушке. — Им было нечем заняться, вот они и надрались.
— То есть напились?
— Да.
— Просто посмотреть телевизор они не могли?
— Не у каждого есть телевизор. Может быть, их не устраивала программа передач.
Еще пару дворов мы прошли без приключений. Когда огибали особенно большую и глубокую лужу, я оглянулся — и увидел смотрящего вслед нам человека, стоящего в темном провале подъезда с выбитыми дверями. Он явно не был местным — не тот покрой одежды, не та осанка. Выражения лица я не смог рассмотреть — но явно не праздношатающийся пьяница.
Наверное, по моему лицу все же промелькнула тень, потому что Дженни, внимательно посмотрев на меня, робко спросила:
— Здесь опасно?
— Опасно? В каком смысле?
— Ну, как у нас в Гарлеме, скажем. Где на белого могут напасть из-за цвета кожи. У нас — белые и афроамериканцы, у вас — граждане и жители…
— Нет, в своей стране гражданину ничего нигде не грозит, — ответил я.
— В этом районе может произойти какой-то неприятный инцидент — но о прямой угрозе жизни или здоровью речи не идет. Мы ведь в городе, где работают полицейское управление и служба шерифа, а люди приучены соблюдать законы — во всяком случае, их основополагающие пункты.
— И по этим законам можно курить марихуану?
— Прямого запрета на курение нет. Продавать коноплю нельзя, а сорвать несколько листиков и свернуть из них цигарку… Такой случай законом не предусматривается. Точнее, наказания за него не последует, если ты после этого ведешь себя прилично. У нас свободная страна.
Дженни усмехнулась.
Мы слонялись по дворам с полчаса. Я начал сомневаться, что мы увидим нечто интересное, и перестал понимать, что все-таки хочет узнать Дженни: с людьми она не заговаривала — да и не с кем было говорить, — в квартиры не стучалась. Но тут мы наткнулись на компанию ребятишек, пускавших деревянные щепки в большой луже. Три мальчика лет десяти-двенадцати и девочка примерно того же возраста.
Дженни вынула из сумочки горсть конфет — американских, привезла с собой, — и протянула их ребятам. Те недоверчиво посмотрели на неожиданно щедрую тетю, но угощение взяли, захрустели карамелью. А девушка завела с ними нехитрую беседу о том, кем они хотят стать, когда вырастут. Даже умудрилась не соврать, зачем ей это нужно: сказала, что пытается выяснить, хорошо ли живется детям у нас в стране, чем они занимаются в свободное время, как учатся в школе. Малыши прониклись гордостью от осознания того факта, что их дела кому-то интересны, и начали заливаться соловьями.
Самый старший мальчик, Дима, высокий и темноволосый, рассказал, что живет один с мамой, которая получает пособие.
— Я вырасту, поучусь еще немного в школе — и пойду в локомотивное депо чинить тепловозы. Маме помогать надо, ей тяжело нас с Машей поднимать. — Маша, — как оказалось, его сестра, девочка, совершенно на Диму не похожая, — согласно закивала. — А потом выучусь на машиниста и буду по всей стране ездить. Платят хорошо, интересно.
