— Какую вы сами слушаете, — толерантно отозвалась Гвиневера.
Турок включил радиоприемник, настроенный на волну «Константинополь-FM». Диджей бодро тараторил по-русски.
* * *
В самолете наши попутчики обсуждали красоту внутреннего убранства Святой Софии и мудрость строителей подземного водохранилища, восточную кухню и купание на Золотом пляже, а мы с Дженни помалкивали. Вспоминать о времени, проведенном в полицейском участке, не хотелось, делиться своими впечатлениями с другими — тем более.
Радовало, что круиз организован на славу — сразу после взлета стюардесса начала разносить шампанское и даже кое-что покрепче. Я взял себе коньяк, а Дженни выбрала виски. После всех перенесенных стрессов она предпочла традиционный напиток родной страны.
Солнце светило сзади — мы летели навстречу вечеру. Домой, домой, из прекрасного и важного, но такого чужого Константинополя, дальше от моря, в родные степи — туда, где все знакомо, где не бродят активисты правозащитных движений, потому что ничьи права не нарушаются и все довольны своим положением и существующим порядком вещей.
Выпив рюмку виски, Дженни поправила растрепавшиеся рыжие локоны, вынула из сумочки письмо.
— Выбросить эту гадость?
— Как хочешь.
— То, что они пишут, просто глупо. Обижаться надо на неравенство, а не на то, что торговцам дается мало прав при сохранении существующего строя и порядка вещей… Торговец — он ведь такой же человек, вот что я имею в виду!
Гвиневера говорила сбивчиво, то и дело теряя мысль. Даже акцент ее усилился, а иногда ей приходилось подбирать слова.
— Я тебя не понимаю. В чем проблема? Да, жители не равны гражданам, потому что они не хотят исполнять долг перед государством. Если они будут исполнять долг — то перестанут быть жителями и станут гражданами.
— Люди должны быть равны от рождения! — Девушка подняла вверх указательный палец. — Я поняла, в чем несправедливость! Вы декларируете неравенство. Открыто его признаете.
— А нужно не признавать?
— Конечно! Все люди должны быть равны. Это — демократия.
— Демократия — равенство возможностей. А то, что предлагаешь ты, — коммунизм.
— Демократия — равенство возможностей. А то, что предлагаешь ты, — коммунизм. Насколько я помню, Соединенные Штаты так рьяно против него боролись — особенно в центральной Америке… Люди не могут быть равными! Они рождаются разными, и одним из них под силу то, что не под силу другим. Так устроен мир.
Стюардесса, проходившая мимо, поинтересовалась, не хотим ли мы чего-то еще. Гвиневера попросила апельсинового сока, я заказал еще коньяку и кисточку винограда — если найдется.
— Тогда можно я задам тебе один вопрос? — заговорщицким тоном спросила девушка. — Только обещай, что ответишь на него честно.
— Я всегда честен с тобой.
Дженни надула губки и покачала головой.
— Нет, — почти жалобно сказала она. — Ты меня все время обманываешь. Но пообещай хотя бы, что скажешь.
— Скажу, конечно, — улыбнулся я. Такой хорошенькой Гвиневера мне еще не казалась. Капризная гримаска делала ее необыкновенно милой. Все же в любой женщине главное не красота, а обаяние.
— Что вы делаете с умственно неполноценными? — вкрадчиво спросила Гвиневера. В уголках ее глаз притаилась тревога. Она хотела знать правду — и боялась услышать ответ.
— Воспитываем, — ответил я.
— А конкретнее?
— Те, кто в состоянии трудиться, работают под надзором воспитателей. Россия — мощная сельскохозяйственная держава. Работа в поле требует больших трудозатрат, хотя сложности не представляет. К тому же она довольна приятна. Свежий воздух, здоровый образ жизни…
— Почему же тогда ты не работаешь в поле?
Я улыбнулся.
— Хотел когда-то давно. Правда, не в поле, а в саду. В Никитском ботаническом саду — мы сейчас, по всей видимости, будем над ним пролетать. Берег впереди — Крымский полуостров… Но потом понял, что способен на большее. Что я нужен Родине в другом месте.
— Но ведь у умственно отсталых нет выбора.
— Нет, у них есть выбор. Воспитатели всегда очень внимательно относятся к склонностям своих подопечных и учитывают их желания.
— А правда ли, что в колониях для слаборазвитых практикуются телесные наказания?
— Правда, — не стал спорить я. — Не порки, конечно, но заключение в карцер и лишение обеда — это ведь тоже телесные наказания. К сожалению, не всегда колонистов можно заставить работать уговорами. Если они не работают, значит, ведут паразитический образ жизни. Это недопустимо.
— Все у вас правильно, все по ранжиру, — поморщилась Гвиневера. — А безнадежных усыпляют? Ведь так? Еще в младенческом возрасте?
— Нет, — покачал головой я. — Безнадежные живут в лесных интернатах. Мы не имеем права отнимать жизнь.
— Ты уверен?
— Уверен. Думаешь, откуда я так хорошо об этом знаю? Перед призывом на действительную службу всегда бывает пробный призыв — на несколько месяцев. Будущие солдаты работают на благо общества, не беря в руки оружия. Это учит их дисциплине — и показывает, какова жизнь на самом деле. Без прикрас, без преувеличений… Суровая правда. Пробный призыв я проходил неподалеку от дома в лесном интернате. Там жили полностью безнадежные умственно отсталые люди.
Работать на огородах хотели многие — те, кто умел ходить и говорить, конечно. Хотя там никого работать не заставляли — диагнозы у всех были серьезные.
Дженни помрачнела.
— Ты провел среди этих людей несколько месяцев?
— Не среди этих людей — ухаживая за ними.
— А ты не отказывался? Ты ведь был совсем молодой.
— Если бы я отказался — меня не взяли бы в армию. Да и почему я должен отказываться? Кто-то должен заботиться о них. Мне по крайней мере не предлагали посвящать этому всю жизнь. Работая в колонии, я видел и разгребал много грязи, а отдачи не получал никакой — лучше нашим пациентам мы сделать не могли, они все время оставались такими, как были. И умрут они такими же. Но, обеспечивая более или менее комфортные условия им, мы сами чувствуем себя людьми.
— Ты любопытный человек, Никита. — Дженни откинулась на спинку кресла. — Я очень многого о тебе не знала, хотя, как мне кажется, в письмах ты рассказывал о себе все.
— В жизни каждого человека есть моменты, которые он не слишком любит вспоминать. Мой пробный призыв оставил не самые лучшие впечатления. За несколько месяцев, проведенных в лесной колонии, я сильно повзрослел. Может быть, мой характер был бы лучше, если бы меня не бросили в бурный поток, чтобы научить плавать. Может быть, нет. Не знаю…
— Давай еще выпьем? — предложила Дженни.
— Давай, — не стал спорить я и нажал на кнопку вызова стюардессы.
В аэропорту мы взяли две стеклянные фляжки с коньяком и бутылку содовой. Несколько лимонов и большую кисть аргентинского винограда купили по дороге в овощной лавочке — сотни таких лавок были разбросаны по всему городу. Ехали мы на такси — все равно автобус довез бы нас только до Дома офицеров, потом пришлось бы ловить машину.
Таксист попался неразговорчивый, машина его была большой и мрачной — огромный черный «Мерседес». Я не удивился бы, если бы узнал, что его переделали в такси из катафалка. То есть понятно, что никакой городской совет не дал бы разрешение таксисту с таким автомобилем, но нечто схожее между нашим такси и катафалком присутствовало.
