— А ты хочешь заработать много денег? — улыбнулась Оля. — Тогда, по-моему, ты не совсем правильно выбрал стезю — помощник шерифа вряд ли стяжает крупный капитал. Зарплата хорошая, но явно не чрезмерная… Миллионером на гражданской службе не станешь.
— Я хочу жить достойно. Деньги — средство, а не цель.
— Да, деньги — средство, — погрустнела девушка. — И когда их нет, жить достойно не так легко.
Вдоль бассейнов, от ледяной воды которых веяло холодом, мы поднялись наверх. С небольшой площадки в тени деревьев открывался великолепный вид на море.
— У тебя все будет. Я позабочусь об этом, — тихо сказал я.
Оля опять улыбнулась — и опять очень грустно.
— У меня и сейчас все есть. Собственный автомобиль, хорошая работа. И денег тоже хватает.
— Видишь, как хорошо…
— Конечно. Хотя вряд ли тебя сильно обрадовал этот факт — не так ли? Ты настоящий джентльмен — на цены в кафе смотрел с тоской в глазах, но платил недрогнувшей рукой. Мне, честно сказать, было стыдно. Парень только что пришел из армии, даже рубашка на нем форменная — а я его разоряю…
— О чем ты говоришь? — Мне даже обидно стало. — Пусть я и не миллионер, но в нашей стране никто из тех, кто хочет работать, не бедствует. Куплю и я автомобиль — лет через пять. А сейчас как-нибудь обойдусь. И уж за пирожные и чашечку кофе заплачу без проблем.
Оля придвинулась ко мне вплотную, взъерошила волосы, заглянула в глаза.
— Какой ты наивный.
— Почему наивный? Ты не веришь, что я смогу достичь чего-то в жизни?
— Верю, охотно верю. Ты достигнешь многого — чуть позже. Но неужели ты не понимаешь, откуда у молодой девушки из бедной семьи могут быть деньги, автомобиль, хорошая работа?
— Хорошую работу не так трудно получить — было бы желание работать и способности.
— А все остальное?
— Может, тебе досталось хорошее наследство?
Я, конечно, понял, что не в наследстве дело, и понимал, что хочет сказать Ольга. Но так не хотелось верить в это… Наверное, лицо мое изменилось, потому что Оля еще раз погладила меня по голове.
— Такой большой, а в сказки веришь.
— Верю, — выговорил я.
— Зря.
Мы помолчали, глядя на море. И солнце светило не так ярко, и сад уже не казался таким прекрасным. Мои любимые платаны шумели утешительно, но чем они могли мне помочь?
— Я вызову его на дуэль. И заколю, — пообещал я.
— Глупый! За что?
— За то, что он совратил тебя.
Оля потупилась.
— А ты сделал не то же самое? Или тебе можно?
— Нет, и мне нельзя. Но я собирался на тебе жениться.
— Ты благородный рыцарь. Только я не хочу бросать своего мужчину. Он мне нравится.
— И кто он?
— Влиятельный человек. Настоящий джентльмен. Убежденный монархист. А что касается наших отношений… Он ведь меня ни к чему не принуждал.
Я скрипнул зубами.
— Зачем ты принимаешь это так близко к сердцу? Пойми, жизнь никогда не будет такой, как хочется нам. А прошлого не изменить, оно довлеет над нами. Ты нравишься мне гораздо больше, но я не уйду к тебе. Да и не нужна я тебе такая.
— Какая — такая?
— Да ладно, Никита… Я тоже умная девочка, читала «Идиота». Я не Настасья Филипповна, да и ты совсем не князь Мышкин. К тому же, если помнишь, у них хорошим дело не кончилось.
— Да, помню. Но я не идиот, да и ты, надеюсь, не Настасья Филипповна.
— Поехали домой. То есть в Ялту. Я замерзла.
То есть в Ялту. Я замерзла.
— Поедем. Но я хочу спросить прямо сейчас: ты полагаешь, что будущего у наших отношений нет?
— Нет. Ты сам этого не захочешь. Убивать каждого, кто бросит тебе в спину: она была любовницей такого-то, — ты не сможешь. Рано или поздно убьют тебя.
— А почему ты решила, что кто-то будет бросать такое в спину мне? Или тебе? Люди с длинными языками встречаются не так часто — естественный отбор.
— Понимаешь, есть еще одна причина — мне нравится та жизнь, которой я живу. Я привыкла к роскоши, я хочу жить в хорошей квартире, ездить на хорошем автомобиле, быть помощником шерифа. Я боюсь что-то менять. Мой мужчина старше меня на двадцать лет, и мне бывает с ним скучно, но он относится ко мне хорошо.
— Твой друг избран шерифом в вашем районе?
— Нет, его хороший знакомый, человек, который многим ему обязан. Тоже неплохой человек, кстати.
— Почему же твой пожилой друг на тебе не женится?
Оля грустно посмотрела на меня:
— Ты хочешь сделать мне больно?
— Вовсе нет. Я спрашиваю, потому что мне это непонятно.
— У него есть семья. Официально он не может расстаться с супругой. Такие дела.
— Такие дела, — эхом отозвался я.
На душе было так горько, так одиноко. Мне казалось, что я нашел себе девушку — умную, интересную, замечательную. И оказалось, что она принадлежит другому. Я для нее — просто развлечение. Курортная забава.
— Ты мог бы приходить ко мне, пока мы учимся здесь. Только не афишируя наших отношений.
— Я не могу, Оля. Слишком тебя уважаю. И люблю.
— Такой принципиальный?
— Да, наверное.
Больше всего мне хотелось бы не только идти — бежать к ней, обнимать ее, прижимать к себе, любить и лелеять. Мне было все равно, с кем она жила, откуда у нее автомобиль. Машину всегда можно вернуть, того, кто мешает жить, — отшвырнуть или уничтожить. Во всяком случае, попытаться. Но я не мог сделать что-то против ее воли. А она хотела жить так. И это было ее правом.
Молча мы вышли из сада и сели в автобус. Оля держала меня за руку, и я млел от ее прикосновения. Хотел забрать руку, но не смел. Обидеть ее я не мог ни при каких обстоятельствах, а ей, видно, тоже было тяжело. Почему жизнь устроена так несправедливо? Почему мы не можем жить так, чтобы хорошо было не только нам, но и всем вокруг?
Заниматься учебой было тяжело — слишком много посторонних мыслей лезло в голову, — но я сидел над книгами, документами и уставами по двенадцать часов в сутки. Окно читального зала выходило на море, и я часто открывал его, когда оставался один — другие курсанты возмущались, что им холодно. Свежий воздух врывался в просторную комнату, блики отраженного от волн света мелькали на выбеленном потолке. Здесь, наверное, так замечательно летом… Но до лета еще надо было дожить.
Я сдал несколько курсов экстерном и уехал домой, чтобы приступить к полноценной службе.
Голицын встретил меня в кабинете. Все тот же строгий серый костюм серого сукна, орден Святого Владимира в петлице, внимательный изучающий взгляд.
— Ты повзрослел. Как-то сразу заметно стало… Неужто на курсах тяжелее, чем в армии, пришлось?
— Нет, Петр Михайлович, — ответил я односложно.
Рассказывать о своих проблемах шерифу я не стал, хотя он вполне мог быть знаком и с другом Ольги, и с шерифом, который принял ее на работу. А я, несмотря ни на что, хотел знать о ее жизни, но понимал, что лучше бы мне не знать ничего. Ибо во многих знаниях многие печали.
Я действительно повзрослел за это время. Никогда не думал, что после армейской службы мне придется многому учиться. Считал себя взрослым. Очень взрослым. Но оказалось, что жизни я еще не знал. После я не раз убеждался, что нельзя почувствовать себя знающим жизнь в полной мере. Она преподносит сюрпризы каждому человеку, независимо от возраста и опыта.
— Пока тебя не было, у нас появились некоторые проблемы, — мрачно сообщил Голицын, постукивая карандашом с резинкой на конце по столу. — Дежурим в усиленном варианте, часто выходим на патрулирование парами.
