Он расхаживал по платформе, что-то бормотал про себя и время от времени вскрикивал
— Господи, да это же просто мармелад, а не настоящие пришельцы! Это всего лишь игра.
— А если это всего лишь игра, то почему мы так серьезны?
— Давайте высыпем эту хрень в воду и покончим с этим.
В вечерних лучах солнца поблескивало лезвие ножа.
— И вообще, откуда мы знаем, что вода их убивает?
— Что?
— Они только что приземлились у нас в саду.
Мы ничего о них не знаем. Откуда нам знать, что вода их убивает?
Потерпевший по-прежнему находится в коме, получив множество колотых ран в грудь и в горло
— Послушайте, возьмите веревку и тяните.
— Да. И хватит с нас детского лепета.
— Вы готовы, профессор?
Пациент был выписан вопреки моему профессиональному заключению и вопреки рекомендации, содержавшейся в памятной записке, которую я направил в Министерство внутренних дел
— Маркус, вы готовы?
Поскольку на улучшение состояния вашего сына нет, по-видимому, никаких надежд, я могу лишь принести свои соболезнования за то горе, которое было причинено вам и вашей семье
Профессор Коул осознал, что обращаются к нему, и обвел взглядом выжидающие лица коллег. Он обнаружил, что сидит на полу конференц-зала, хотя совершенно не помнил, как здесь оказался. Прежде чем подняться на ноги, он достал из кармана платок и вытер со щек и лба капельки пота.
После чего профессор Маркус Коул, действительный член Королевской коллегии психиатров, нехотя сказал:
— Да, я готов.
Четверо веревочников заняли свои места, и доктор Дадден досчитал до трех с размеренной, но взволнованной монотонностью. После успешного выполнения задания им разрешили съесть мармеладных утопленников.
15
Терри к ней даже пальцем не притронулся, что Сара впоследствии неизменно подчеркивала, обсуждая этот случай с друзьями или психоаналитиком. Но она все равно испугалась. Никогда она не видела подобной ярости — даже у Грегори в ту ночь, когда они расстались. Терри колотил кулаками по столу, по стенам. Издавал пронзительные, нечленораздельные выкрики. Расшвыривал во все стороны мелкую мебель.
— Но я ни при чем, — твердила Сара. — Я ни при чем. Я ведь не специально.
После того случая Терри почти неделю с ней не разговаривал. Квартира, в которой они вместе жили, просторностью не отличалась, и потому полностью изолироваться друг от друга было трудно, но Терри продемонстрировал свое отношение: убрал все свои книги и бумаги из гостиной, где обычно работал, и устроил импровизированный кабинет в темной и неотапливаемой третьей спальне. Впрочем, старался он напрасно, поскольку в конце недели его вызвали к редактору и известили об увольнении; а поскольку арендную плату он вносил за обоих, на этом их совместное проживание закончилось. В журнале «Кадр» Терри проработал всего три месяца.
Через несколько дней они съехали: для Терри начался продолжительный период кочевий по квартирам приятелей, а для Сары (которая тогда еще не нашла работу в школе) — жизнь у нелюбимой тетки в Крауч-Энде. Но к тому времени ярость Терри поубавилась. Он смог увидеть в происшествии если не смешную сторону, то хотя бы иронию, которая в последующие годы доставляла ему все больше и больше удовольствия. Он продолжал общаться с Сарой, ходил вместе с ней на вечеринки и время от времени просил еще раз рассказать ту историю, чтобы яснее представить себе, как же произошла катастрофа.
— Это был сон, Терри. Видимо, мне приснилось, будто я все сделала.
— Но как такое может быть? Ни у кого не бывает подобных снов.
— У меня бывает. Со мной такое происходит всю жизнь.
Даже теперь, оглядываясь на тот день, Сара не могла отличить сон от яви — так гладко одно перетекло в другое. И сну, и яви сопутствовал один и тот же антураж: робкое послеполуденное солнце, на которое то и дело набегают облака, отчего стол то погружается в тень, то ярко сияет; шум поездов, громыхающих мимо каждые несколько минут; за железнодорожными путями волнуется море листвы — кладбище. Середина ноября. После отъезда Терри в Италию в квартире поселилась призрачная тишина. Все эти дни Сара ни с кем не разговаривала, если не считать самого Терри — утром он позвонил из Милана и долго трещал о знаменитом режиссере, у которого ему поручили взять интервью, потом поинтересовался, пришла ли корректура речи Генри Логана.
— Да, — ответила Сара, — с утренней почтой.
— Хорошо, потому что я кое-что хочу там подправить, — сказал Терри.
Журнал «Кадр» в тот год — последний год своего существования — превратился в аскетическое, страшноватое на вид издание с небольшой, но весьма влиятельной читательской аудиторией: сплошь специалисты и истинные любители кино. Статьи в журнале были, как правило, пространными, отягощенными огромными сносками, с редкими иллюстрациями. В обычных обстоятельствах редколлегия и не подумала бы помещать столь короткий и легковесный материал, как послеобеденная речь Генри Логана, но этот печально известный британский киномагнат и продюсер сначала объявил о своем уходе из киноиндустрии, а затем спас — по одному ему ведомым причинам — «Кадр» от очередного и на сей раз грозившего стать роковым финансового кризиса. И теперь, когда Логан стал благодетелем и главным акционером журнала, не могло быть и речи о том, чтобы презреть рукопись с присохшими остатками еды, которую одним прекрасным утром Генри Логан гордо хлопнул на стол главного редактора. Рукопись имела весьма вдохновляющее название — «Фрагменты из жизни в кино», и появление этих листков немедленно вызвало среди сотрудников цепную реакцию: один за другим они отфутболивали их друг другу, старательно уклонясь от кошмарной задачи — привести рукопись в сколько-нибудь читабельный вид. В итоге непосильный труд возложили на Терри — как на самого молодого сотрудника, занимающего самое низкое положение. Терри сразу понял, что с содержанием речи много не сделаешь: то была банальная смесь пустых воспоминаний и тошнотворной похвальбы. Тем не менее, он постарался отбросить личную неприязнь, которую питал к отпрыску Логана после не столь давнего общения, и занялся самой насущной, с его точки зрения, работой: сносками, которые придали бы статье биографическую основательность, а заодно разъяснили зарубежному читателю многочисленные отсылки к британским культурным реалиям.
С усердием новичка Терри потратил на подготовку сносок не меньше недели и все еще мучился, решая, какие выкинуть, а какие оставить, когда позвонили из журнала и сообщили, что заболел один штатный журналист. Терри предстояло его заменить в весьма приятном деле — съездить в Милан и подготовить репортаж о съемках престижного совместного англо-итальянского фильма. Перед отъездом Терри отдал в редакцию более-менее законченный вариант рукописи, снабженной сносками, хотя в статье и оставалось несколько зудящих неясностей. Как раз для того, чтобы разрешить одну из них, он в то утро и позвонил Саре из Италии.
— А теперь слушай меня внимательно, — сказал Терри, — корректуру следует отправить сегодня же вечером экспресс-почтой. Первым делом вычитай на предмет опечаток. А затем — ты слушаешь? — а затем я хочу, чтобы ты вычеркнула третью сноску. — Терри произнес эти слова как можно четче, поскольку международная линия остервенело трещала и шипела. — Сноска номер три. Удали ее. Она не нужна. Лишняя и не сообщает ничего нового.
