— Иными словами, вы берете на себя роль социальной службы.
— Совершенно верно. Я общественный благодетель. Грубо говоря, герой всего этого богом проклятого сообщества. А, превосходно, превосходно. — Он потер руки в радостном предвкушении, когда кухарка Джэнет поставила на стол тарелку с говядиной, жареным картофелем и фасолью. — Мясо с кровью. Лучше ничего не бывает. Говядина по-шотландски. Боже, у меня уже слюнки текут. А как вы, Терри? Любите мясо? Вы ведь старое доброе, теплокровное плотоядное, да? Наверняка.
— Точно. Но сейчас не часто удается отведать такие блюда. Знаете, многие заведения больше их не подают.
— Из-за губчатого энцефалопатита крупного рогатого скота? Во всем виновата истеричная шумиха, которую поднимают представители самой недостойной и беспринципной профессии: журналисты. — Он залпом опорожнил бокал, снова наполнил и, к вящей тревоге Терри, шутливо схватил его за руку. — Разумеется, к присутствующим это не относится. Вам не стоит доверять вон той паникерше от лженауки. — Он ткнул вилкой в сторону доктор Мэдисон, которая на другом конце стола увлеченно беседовала с пациентками. — Разумеется, мисс Брюзга станет с радостью жевать ореховые котлетки или что-нибудь в том же роде, лишенное всякой питательной ценности. И все ради того, чтобы удовлетворить свои туманные идеологические требования.
— Полагаю, — сказал Терри, — всякий имеет право на…
— Расскажите мне о своих политических взглядах, — перебил его доктор Дадден. — Нетрудно догадаться, что вы тяготеете к левым, как и прочие служители средств массовой информации в наши дни.
— Боюсь, политика меня не интересует. Левые и правые давно превратились в ничего не значащие идеи. Капитализм доказал свою неуязвимость, и рано или поздно всей жизнью человека будут управлять случайные колебания рынка.
— Так оно и должно быть?
Терри поджал плечами.
— Так оно есть.
— Но ведь если появится политический лидер, обладающий достаточной волей, достаточной силой характера… Вам не приходило в голову, что при миссис Тэтчер Британия вновь оказалась на пороге величия?
— Несомненно, миссис Тэтчер была замечательной женщиной. Но о ее политике я ничего сказать не могу, поскольку никогда не интересовался общественной жизнью.
— И все же у вас с ней есть кое-что общее.
— Правда?
— Безусловно. Ведь она спала по два-три часа в сутки, чему и приписывала свой успех. — Доктор Дадден отхлебнул еще вина и на мгновение задумался; насаженный на вилку кусок кроваво-красной говядины завис перед его полураскрытым ртом. — Знаете, я ей писал. Неоднократно. Спрашивал, не согласится ли она подвергнуть себя простейшим опытам. И ее администрация неизменно брала на себя труд ответить. Вежливые отказы. Учтивые, но твердые. Но я буду продолжать писать. Сейчас у миссис Тэтчер, наверное, больше времени. Уж она-то должна понять, чего я пытаюсь достичь, — добавил он прочувствованным тоном, глядя на Терри. — Уж она-то должна обладать даром предвидения.
— Не сомневаюсь, — сказал Терри, протыкая картофелину.
— Наполеон тоже почти не спал. И Эдисон. То же самое можно сказать о многих великих людях. Говорят, Эдисон презирал сон — и, на мой взгляд, совершенно справедливо. Я тоже презираю сон. И презираю себя за то, что мне требуется сон. — Он наклонился к Терри и доверительно сообщил:
— Знаете, я сократил его до четырех часов.
— Он наклонился к Терри и доверительно сообщил:
— Знаете, я сократил его до четырех часов.
— До четырех часов?
— До четырех часов в сутки. Именно столько я сплю всю последнюю неделю.
— Но это, наверное, вредно. Не удивительно, что у вас такой усталый вид.
— Неважно. Моя цель — три часа, и я ее добьюсь. Знаете, некоторым такое ограничение дается с огромным трудом. Не все обладают вашим даром. Именно поэтому я вам так завидую. Именно поэтому я преисполнен решимости разгадать вашу тайну.
Терри пригубил бокал с вином.
— Но зачем презирать сон? Не понимаю.
— Я скажу, зачем. Потому что спящий беспомощен, бессилен. Даже самых сильных людей сон швыряет на милость самых слабых и немощных. Можете представить, что значит для людей, обладающих характером и силой воли миссис Тэтчер, каждую ночь принимать позу жалкого смирения? Мозг отключен, бездействующие мышцы расслаблены. Наверное, для них это невыносимо.
— Такая точка зрения до сих пор не приходила мне в голову, — сказал Терри. — Сон как великий уравнитель.
— Именно. Именно этим он и является — великим уравнителем. Как и социализм, мать его. — Терри заметил, что от вина доктор Дадден помрачнел.
Взрыва гортанного хохота с другого конца стола, где сидела доктор Мэдисон, оказалось достаточно, чтобы Дадден послал в ее сторону убийственный взгляд.
— Только послушайте эту горластую ведьму, — пробормотал он. — Сидит себе с товарками. Вы заметили, Терри, что группы за столом все больше делятся по половому признаку? Ее рук дело.
— Уверен, что это только…
— Видите ли, доктор Мэдисон предпочитает женское общество мужскому.
— То же самое можно сказать о многих женщинах, — резонно заметил Терри.
Доктор Дадден понизил голос:
— По-моему, вы не вполне поняли мой намек, — сказал он, переходя на шепот. — Доктор Мэдисон — из дщерей Сафо.
— Сафо… кто?
— Сестра, — свистящий шепот доктор Даддена звучал все громче, — сестра Лесбоса.
Терри понятия не имел, является ли этот эвфемизм общераспространенным, или доктор Дадден только что его придумал.
— Вы имеете в виду, что она подруга Дороти[35]?
— Именно. Она траханный кобель. Точнее нетраханная сука.
— Откуда вам известно? — сказал Терри.
— Господи, да вы только на нее взгляните. Ее поведение буквально вопиет об этом. Да у нее это на лбу написано. Я хочу сказать — вы же с ней разговаривали после ее приезда сюда?
— Только в первый вечер.
— Оно и понятно. Для меня она больше, чем на два слова, не расщедрится. Из тех баб, кто предпочитает не обращать внимания на мужчин, потому что они не представляют для нее интереса в сексуальном смысле.
— Я заметил некоторую враждебность между вами… — сказал Терри.
— Она опытный психолог, — сказал доктор Дадден. — И я уважаю ее — как профессионала. Но на личном уровне между нами нет ничего общего. Совсем ничего.
— А вы близки с кем-нибудь из коллег? Я имею в виду, на личном уровне.
— Честно говоря, нет. Мои сотрудники дружат друг с другом, но меня в свою компанию не допускают. — Доктор Дадден доверительно подался вперед. — Возможно, вы удивитесь, Терри. Меня и самого это сбивает с толку. Но факт остается фактом: я не пользуюсь популярностью в клинике. — Он откинулся на спинку стула с видом мученика. — Если сможете, выясните, в чем тут дело.
— Если сможете, выясните, в чем тут дело.
Как только Терри увидел вторую, запертую дверь в подвальной лаборатории, у него зародился план на предстоящий вечер, и выслушивание всей этой дребедени еще несколько часов, к сожалению, являлось его составной частью. После ужина они удалились в личную гостиную доктора Даддена, где разлили по рюмкам бренди, выпили, снова разлили, потом в ход пошла бутылка — а затем и другая — красного вина. Терри удалось свести уровень потребления алкоголя к минимуму, но когда часы на каминной полке пробили десять, он чувствовал, что соображает не вполне ясно. Большая часть последней обличительной речи доктора Даддена явно прошла мимо его сознания.
