— А в этой клинике… тебе бы помогли?
— Возможно. — Предупреждая дальнейшие расспросы, Сара сказала:
— Есть две причины, почему я не захотела туда ложиться. Одна — я не могу позволить себе такую плату, а очередь для пациентов Национальной службы здравоохранения растянулась почти на два года. А другая… — Она сурово улыбнулась. — …другая причина: так вышло, что клинику возглавляет человек, которого зовут Грегори Дадден. Мы с ним учились в университете.
— Понимаю, — нерешительно сказала Руби.
— Между нами… кое-что было, — сказала Сара. — В общем, какое-то время он был моим любовником. Моим первым любовником. Знаешь, один из тех студенческих поступков, которые кажутся вполне осмысленными, а через несколько месяцев оглядываешься назад и спрашиваешь себя: господи, и о чем я только думала?
Руби кивнула, хотя, похоже, такое объяснение находилось за пределами ее личного опыта.
— Так… так что значит для тебя нарколепсия? Как она сказывается на твоей жизни?
— С годами характер болезни немного изменился. Основной признак сводится к тому, что ночью я очень плохо сплю, а днем, наоборот, не могу удержаться и временами засыпаю. Со мной это происходит уже почти двадцать лет. Есть и другие симптомы, но с недавних пор они стали менее выраженными — например, катаплексия.
— А что это?
— Это когда от долгого смеха или сильного возбуждения пропадает мышечный тонус. Я не теряю сознания, но проваливаюсь в нечто вроде обморока. Обычно я предвижу приступ, но ничего поделать не могу. Такой обморок может спровоцировать любая сильная эмоция: гнев, радость, даже досада…
— Похоже, это не просто неудобство, — сказала Руби.
— Я и не подозревала.
— Ну да, — пожала плечами Сара, стараясь говорить небрежно, — за двенадцать лет эта ерунда стоила мне пары мест. Засыпать в классе полагается детям, а не учителю. — Она вновь наполнила бокалы: ее был пуст, Руби — почти полон. — Дело в том, что диагноз удалось поставить всего года три назад. Многие терапевты только сейчас узнали о нарколепсии. Первый мой доктор даже не подозревал о такой болезни. И заставил меня обратиться к психотерапевту.
— Какому именно?
— Лаканисту[19].
Руби это тоже ничего не говорило.
— Но тебя ведь не заперли в психушку?
— Нет, ничего похожего. — Сару эта мысль явно позабавила. — Наверное, сеансы прошли не совсем впустую. По крайней мере, они помогли понять, почему мне не нравится, когда люди касаются моих глаз.
— Глаз?
— Да. Я очень чувствительна к этому. — Сара аккуратно отодвинула тарелку с недоеденным супом. — Прости, если я разбила твои детские иллюзии. Наверное, теперь я кажусь тебе скоплением неврозов.
— Нет, вовсе нет, я… — Официант, дежуривший у их столика, проворно собрал посуду. Руби подождала, пока он уйдет. — А что еще мне следует о тебе знать? Ты вышла замуж?
— Да. Его звали Энтони. Ученый.
— И?..
— Он ушел… какое-то время назад. Нашел кого-то еще.
— О… Прости.
Сара снова пожала плечами.
— Всякое бывает.
— Знаешь, то ли это была моя фантазия, то ли детская иллюзия, но я всегда надеялась, что ты выйдешь замуж за своего возлюбленного.
— О ком ты говоришь?
— Ты знаешь. О Роберте.
Короткий смешок Сары прозвучал принужденно.
— Роберт? Он никогда не был моим возлюбленным.
— Нет? Но в тот раз на берегу…
— Я тогда встречалась с другим человеком. Точнее, с другой. С женщиной. Ее звали Вероника. Просто Роберт… случайно оказался с нами в тот день. Я даже не могу вспомнить, что он там делал. — Увидев замешательство на лице Руби, она добавила:
— Все больше и больше запутывается, да?
— Нет-нет, я не шокирована, — сказала Руби. — Одна из моих школьных подруг — бисексуалка. Или утверждает, что бисексуалка.
— Не уверена, что это подходящее слово, — сказала Сара. — Или любое другое, которое берет нечто сложное и пытается свести его к простой формуле. Кроме того… — стирая помаду с ободка бокала, — …дело вовсе не в сексе. Во всяком случае, для меня — я не этого ищу. Знаешь, что странно: все думают, будто у тебя в два раза возрастает выбор, но так почему-то не получается.
— У тебя был кто-нибудь после Энтони?
— Нет. Думаю, Норман лелеет кое-какие надежды, и возможно этот маленький мостик вскоре придется перейти.
— Ты говоришь, что он был просто другом, — сказала Руби, тихо и медленно, тщательно подбирая слова, — но мне кажется, ты была Роберту небезразлична. Тогда на пляже он мне кое-что сказал — я понимаю, что была совсем маленькой, но мне запомнились его слова…
— Не знаю, зачем ворошить то, что случилось двенадцать лет назад, — произнесла Сара неожиданно чужим голосом. — Я же тебе сказала: Роберт был другом — не больше, но и не меньше. Если я была ему небезразлична, то почему он бросил меня, словно камень, как только я окончила университет. — Она могла бы и дальше развивать эту тему, но Руби и так уже приуныла.
— Она могла бы и дальше развивать эту тему, но Руби и так уже приуныла. — Да и вообще, — закончила Сара мягче, — как ты можешь помнить его слова после стольких лет? Тебе ведь и было всего восемь-девять.
— Тот день я не забуду никогда, — сказала Руби. — Мы построили потрясающий песчаный замок, он мне еще много недель снился.
— Точно… — Сара улыбнулась. — Ты еще называла его Песочный человек[20], так? Мы оба его так называли.
— День был такой солнечный. Такой спокойный. Самый чудесный день… — Руби заглянула Саре в глаза. — Знаешь, мне всегда хотелось отплатить вам за тот день, вам обоим.
— Не говори глупостей.
Руби почувствовала, что зашла слишком далеко, поэтому перевела все в шутку:
— Помимо прочего, благодаря тому дню я заполучила велосипед.
— Правда?
— Ты не помнишь? Мне никто никогда не давал совета лучше. Вы подсказали мне, как уговорить родителей купить мне велосипед.
— Не помню.
— Тогда и не буду напоминать, — сказала Руби, притворно надувшись.
К этому времени они опять проголодались. После стремительной подачи первых блюд официанты, казалось, исчезли всем скопом, и Сара по некоторым признаком угадывала, что на кухне зреет какой-то кризис.
— Рядом с тобой я чувствую себя старухой, Руби, — сказал она со вздохом.
— Рядом со мной? Но тебя каждый день окружают дети — так почему именно со мной?
— Не знаю. Потому что прошло много времени с тех пор, как я в последний раз тебя видела, и ты так сильно изменилась.
— Но ты вовсе не старая. Тридцать пять — это совсем не старость.
— Половина жизни.
— Значит, лучшая половина впереди.
— Надеюсь.
— Ты и дальше будешь работать учительницей?
— Наверное, — сказала Сара без особого энтузиазма, и тут изнуренный официант наконец принес ризотто с грибами и курицу с тальятелле[21], едва ли не сбросив все это на стол с небрежными извинениями. — Честно говоря, не могу сказать, что получаю от работы большое удовольствие. Половина моих коллег либо досрочно выходят на пенсию, либо дважды в неделю посещают психотерапевта. Пока мы из кожи лезли, чтобы выполнить новую программу, правительство преподнесло нам еще один подарочек. Мы проводим столько времени, готовясь к проверкам, составляя отчеты об учениках, составляя отчеты друг о друге, верстая бюджет и ведя бухгалтерские книги, что я почти забыла, почему хотела работать в школе.
Руби внимательно смотрела на нее поверх тарелки с ризотто. Сара подумала, что, наверное, устроила девушке самый тоскливый вечер за всю ее жизнь. Она виновато добавила:
