— Ездил на день в Лондон, — ответил он.
— Понятно. Прогульщик.
— В каком-то смысле, да.
— Может, выпьешь с нами, а? Мужчина тут кстати придется.
— А разве вам не положено лежать в своих постелях?
— Так он же умотал, наш доктор Смерть. Еще днем укатил на конференцию. А кроме того, это мой последний вечер, вот я и решила отпраздновать. Знаешь поговорку, когда кошки нет…
— …мыши могут расслабиться, — закончил Терри. И ради доктора Мэдисон добавил:
— Крысы, надеюсь, тоже. — Она не ответила, и на лице ее ничего не отразилось. — Ну, хорошо, — сказал он. — Только занесу сумку наверх и сразу спущусь.
К тому времени, когда он вернулся, доктор Мэдисон уже исчезла.
— Пошла спать, — объяснила Мария.
— Бедняжка слишком много работает, — сказала Барбара. — Он ее совсем загонял.
Мария передала Терри бумажный стаканчик, до краев наполненный белым вином.
— Ну, — сказал он, сделав первый глоток, — уже предвкушаете, как снова окажетесь в реальном мире?
— Предвкушаю встречу с детьми. И мужем. Соскучилась. Но вообще-то мне здесь понравилось. Две недели у моря. И позабавилась хорошо.
— Она любит посмеяться, — сказала Барбара, и обе захихикали. — Вы бы видели, что с ней происходит, когда она смеется. Такой странной становится.
— Только не заводи меня, — сказала Мария, смех ее перешел в гортанный звук, шедший откуда-то из самого чрева. — Не заводи меня. Ты же знаешь, что я не выдержу.
— А что такое? — сказал Терри. — Что происходит, когда вы смеетесь?
— Она слабеет, — ответила Барбара. — Слабеет и становится какой-то странной. Знаете, говорят, что от смеха теряешь силы.
— Слабеет и становится какой-то странной. Знаете, говорят, что от смеха теряешь силы. Вот с ней такое и творится.
— Ну не надо меня заводить, — простонала Мария, напрягаясь изо всех сил, чтобы не расхохотаться. — Только попробуй завести какой-нибудь анекдот.
— Помнишь, тот, что ты мне сама рассказала? — отозвалась Барбара. — О человеке с бананом. — Она повернулась к Терри. — Знаете? У одного человека было три банана. Сел он себе в набитый автобус и испугался, что бананы подавятся. И тогда сунул один банан в нагрудный карман, другой — в боковой карман, а третий — в задний карман штанов…
Мария, собрав, казалось, все силу воли, подавила смех и резко оборвала Барбару:
— Хватит! Дай передохнуть. Я не хочу, чтобы это произошло при Гарри…
— Терри.
— Терри. Видишь ли, мне здесь нечем гордиться. Я не люблю, когда меня видят такой.
— Прости, дорогая, — покаянно вздохнула Барбара. — Просто я подумала, что Терри будет интересно.
— Ну да, конечно. Я тебе не клоун. — И Мария принялась объяснять:
— Понимаешь, с нарколептиками случается иногда такая штука, катаплексия называется. И когда смеешься — ну от смеха такое как раз и случается — то, бах, шлепаешься в обморок. Пальцем даже пошевелить не можешь, но при этом все-все понимаешь и чувствуешь. Со мной так уже лет тридцать, но лишь пару лет назад поняли, в чем дело. Так что теперь я хохочу поменьше — надоело вечно выставлять себя на посмешище. Все мои подруги и родственники считают, что это жуть как смешно, когда я падаю и теряю сознание, они постоянно меня заводят, все норовят меня ухохотать. Ну, наверное, судьба у меня такая, да? Я всегда такой была. Любила посмеяться. Ну, скажи, разве можно жить без смеха? Надо ж хохотать, чтобы выжить…
Терри вдруг вспомнил прощальный вечер в Эшдауне и понял, что в тот вечер случилось с Сарой — когда она так странно реагировала на его шутки, они еще решили, что она просто выпила лишнего. И тут же память о прошлом осветила настоящее, и с Терри произошло то, чего не случалось уже много лет: он взглянул на смешливую Марию по-новому и всей душой пожалел ее — впервые за долгие годы Терри испытывал истинное сочувствие к ближнему своему; он вглядывался в лицо Марии, видел в нем грусть пополам с весельем, и думал: в самом деле, что за судьба такая — любить смех больше всего на свете и знать, что он несет гибель, — точь-в-точь, как у крыс доктора Даддена, которым приходится отказываться от сна всякий раз, когда так хочется заснуть…
— Вам помогло? — спросил он. — Помогло лечение?
— Ну, меня пичкали какими-то новыми таблетками, — сказала Мария. — Уж не знаю, есть ли от них толк. Но главное лечение — это разговоры. Клео просто молодчина. С ней я могла разговаривать часами. Мне кажется, я могла бы рассказать ей все.
— Простите, — сказал Терри, — кто молодчина?
— Клео. Доктор Мэдисон.
Терри долго смотрел на нее.
— Знаете, мне действительно пора, — сказал он наконец. — Я почти весь день провел в дороге, а уже совсем поздно. Пойду.
Терри отодвинул стул и, пошатываясь, скрылся в доме; лишь на следующее утро — после ночи, когда ему удалось на час с лишним погрузиться в четвертую стадию сна и даже испытать на краткое мгновенье первый и смутный признак сновидения, — он позволил себе задуматься над услышанным накануне именем и проанализировать то головокружительное удивление, которым оно в нем отозвалось. Тогда-то он и вспомнил, чье это имя, и в тот же миг понял, почему лицо доктора Мэдисон казалось таким знакомым.
И Терри отправился ее искать.
***
Пока Терри утром того четверга рыскал по коридорам Эшдауна, разыскивая доктора Мэдисон, Сара грызла тост и осторожно поглядывала на «Дом сна» — книга лежала на кухонном столе неразорвавшейся бомбой. Сара еще не открывала ее.
Нелепо, говорила она себе, испытывать суеверный страх перед обычной книгой. Какой вред, если она перелистает ее и прочтет несколько страниц? Неужели она считает, будто этот низкопробный романчик, который они с Вероникой держали за изысканную шутку, мог приобрести таинственную силу, способную ее ранить?
Сара посмотрела на часы: через пять минут пора на работу.
Кухонным полотенцем она вытерла пальцы, пододвинула книгу к себе и медленно взяла в руки. Книга словно по собственной воле раскрылась, из нее выпал лист бумаги. Сложенный линованный листок из блокнота, одна сторона которого была исписана.
Сара даже помыслить не могла, что перед ней — тот самый экземпляр «Дома сна». Ей не приходило в голову, что ни Вероника, ни Ребекка за все двенадцать лет ни разу не раскрыли книгу.
Дрожащими руками она развернула листок и узнала почерк Роберта. Его слова, давно и прочно забытые, всплыли в памяти.
Сара, если я когда-нибудь захочу… оставить что-нибудь тебе, я положу это сюда.
Вот в эту книгу.
Страница сто семьдесят три…
Ты всегда будешь знать, где это найти.
Не читая, Сара отодвинула листок и сделала несколько глубоких вдохов. Она чувствовала, как сила покидает мышцы, как улетучивается способность двигаться. Она едва могла шевелить руками. Сара тяжело повалилась вперед.
Нет. Она сумеет прекратить это. Сумеет совладать с собой.
Сара выпрямилась. Заставила руки потянуться к листку. Заставила пальцы взять его. Он прочтет записку очень быстро, в один присест, и с этим будет покончено.
Еще один глубокий вдох. Вот:
Бремя и благодать… Да, конечно, эту книгу они читали тогда на пляже, еще говорили о привязанности и утрате, о том, что делать, если кого-то теряешь… взгляд нарколептический скользит… Но как он мог это написать? Откуда ему было знать? Тогда ведь никто не знал… Не видя, слепо, хуже — равнодушно… Он имеет в виду кафе, тот день, когда они с Ронни посмеивались над ним… Я помню след в песке, «застывший, словно смерть»… вновь пляж, эту строчку она прочла вслух, из Розамонд Леманн… Затопит спящий дом… За жизнь одну тебе не разгадать…
