Сара поднялась на второй этаж, Роберт и Вероника заботливо маячили рядом, хотя она уже не выглядела слабее или болезненней остальных. Терри отставал от них на несколько шагов.
На верхней ступеньке Сара повернулась к Веронике и выпалила напряженной скороговоркой:
— По-моему, комната Мишель сегодня свободна. Я там лягу.
Вероника неслышно пробормотала что-то и направилась к своей комнате. Терри пожелал всем спокойной ночи, добавив, что утром еще с ними встретится. И Роберт с Сарой остались наедине.
В доме было очень тихо. Казалось, все обитатели его уснули мгновенно. Когда тишина стала слишком гнетущей, Роберт попробовал завязать разговор:
— Неплохой получился вечер.
Сара как-то странно смотрела на него — с какой-то сбивчивой, птичьей пристальностью, — не проявляя никакого желания двигаться. Роберт силился вспомнить, где находится комната Мишель, чтобы проводить Сару туда. Наконец он сообразил, что комната — рядом с лестницей, и они как раз стоят у ее двери.
— Ты уверена, что нормально себя чувствуешь? — спросил он.
— Да, спасибо. Мне гораздо лучше. — Сара не сводила с него глаз.
— Хорошо. Ты нас так перепугала. С тобой ведь такое уже случалось?
— Пару раз.
— Тебе надо сходить к врачу.
— Да пустяки. Просто на меня находит, когда я слишком сильно смеюсь.
В кухне еще кто-то был: оттуда донесся приглушенный стук и звон разбитого стекла, затем внизу погас свет.
— Хочешь, я помогу тебе лечь?
— Вообще-то, нет, — сказала Сара. В коридоре было темно, но глаза ее безжизненно поблескивали в сумраке. — Я хочу, чтобы ты лег со мной.
Следующие свои слова Роберт потом вспомнить не мог.
— Может, это не самая лучшая мысль?
Сияние в глазах Сары померкло.
— Не самая. — Слова повисли в темной тишине, окончательные, бесповоротные.
— Ну, я хочу сказать, — заторопился Роберт, — что сейчас, возможно, не самое подходящее время или…
Сара шагнула к двери, осторожно открыла ее — еще мгновение, и она исчезнет в комнате.
— Спокойной ночи, Роберт, — сказала она.
Он выкрикнул ее имя — или ему показалось, что выкрикнул. Дверь затворилась, щелкнул замок.
Отупев от шока Роберт стоял в темноте и смотрел на закрытую дверь. Из-под нее не пробивалось ни единого лучика: Сара не включила свет. Роберт не знал, шагнуть ему к двери и постучать или же развернуться и уйти к себе.
Он повернулся и сделал несколько шагов по коридору, остановился и опять озадаченно замер в темноте — он дрожал, парализованный собственной нерешительностью, сжимая и разжимая кулаки. Попятился обратно, потом развернулся и на цыпочках подошел к комнате. Он стоял у двери, прислушиваясь, затаив дыхание. Через секунду-другую у него возникло подозрение, которое быстро переросло в уверенность: Сара точно так же стоит по другую сторону двери, припав к ней, прислушиваясь к его тихим движениям в коридоре. Странно, что он не может поднять руку и коснуться двери, хотя они разделены всего лишь парой дюймов дерева. Он внимательно вслушивался, и ему чудилось, что он улавливает дыхание — глубокое, взволнованное дыхание. Шорох руки или тела о дверь, скольжение ткани по дереву. Но после паузы другой звук — глухой стук где-то в глубине комнаты: то ли что-то ударилось о кровать, то ли туфля упала на пол — заставил Роберта решиться. Он занес руку, чтобы постучаться — что он скажет, когда она откроет? — отбросил эту невротическую и неуместную мысль, рука приблизилась к двери, собралась стукнуть и снова замерла. Вместо того, чтобы коснуться двери, костяшки пальцев коснулись век, и Роберт принялся яростно тереть глаза. Рыдание сотрясло его тело: он чувствовал себя очень пьяным и очень уставшим. Роберт повернулся и быстро двинулся по коридору к своей комнате.
Следующим ощущением, которое он мог припомнить, была резкая боль в левой руке. Он опустил взгляд на ладонь и увидел следы от зубов. Он сидел на узкой кровати в своей комнате и кусал себе ладонь, вонзая зубы в основание большого пальца — сильно, но все-таки не до крови. Свет включен, брюки сняты. Валяются на полу рядом с гардеробом.
Роберт встал и тут же покачнулся — не только от выпитого, но и от неверия. Случившееся было выше его понимания: с одной стороны хотелось вычеркнуть это из памяти, а с другой — восстановить и пережить мельчайшую подробность. Неужели она в самом деле, в самом деле попросила его это сделать? И неужели он в самом деле отказался?
Такого больше не повторится, — сказал он себе. — Она никогда меня больше не попросит.
Он подобрал брюки. Может, одеться и вернуться к ее комнате?
Где ботинки?
Вернись.
Но он ведь отказался; и как только отказался, ее приглашение стало недействительным — окончательно и бесповоротно.
И призраки, что грозно шепчут…
Роберт исхитрился просунуть ногу в штанину, принялся засовывать другую, потерял равновесие, запрыгал и упал. Падая, задел головой угол тумбочки, череп и шею пронзила острая боль. Он скрючился на полу, тронул скулу рядом с ухом — под пальцами была кровь.
Воспрянуть налегке рожденным вновь…
— Обратной дороги нет, — вслух произнес он.
Роберт высвободился из брюк, достал из кармана носовой платок, сел на кровать и приложил платок к ране. Ссадина была неглубокой, и кровь вскоре остановилась. За этими действиями он протрезвел — как ему показалось, с необычной быстротой. Дрожащий, бесштанный, он вдруг понял, что до смерти хочет все записать, подошел к столу, взял фломастер, пролистнул блокнот в поисках чистой страницы — после бесчисленных черновиков его стихотворения.
Вероятно, один вид собственных литературных терзаний сфокусировал боль, смятение и усталость в одно-единственное чувство: ярость. Все эти робкие и такие тяжкие попытки выразить себя, все эти многочисленные черновики, исправления, поправки и дополнения, обдуманные и безжалостно вычеркнутые, переиначенные и выстраданные, годились теперь лишь для презрения. Какой смысл в тайных потугах, какой смысл в этом сжирающем время ишачьем труде, если у него не хватило ни смелости, ни присутствия духа взять то, что ему преподнесли на блюдечке. Он смотрел на слова на странице, пока те не превратились в беспорядочные, бессмысленные значки, пока не утратили смысл.
Он взял фломастер и жирно перечеркнул по диагонали последний вариант стихотворения. Затем крест-накрест провел еще одну черту. Мягкий кончик фломастера прорвал бумагу. Поверх черновых вариантов он яростно царапал непристойности, дырявя фломастером бумагу, наконец схватил блокнот, изорвал его и отшвырнул клочки.
Все еще сжимая фломастер, он встал, пошатнулся и навалился на стену. Не так уж он и протрезвел, как ему казалось.
Сара сейчас лежит в постели, в нескольких шагах по коридору и, наверное, спит, ее комната погружена во мрак, ее дверь заперта. И она больше никогда его не попросит.
Тупой, тупой, тупой…
Твердя это, он бился головой о стену — несильно, но почему-то по стене размазывалась кровь. Видимо, рана снова открылась. Все тем же фломастером он карябал на стене слова.
МУДАК, МУДАК, МУДАК, МУДАК…
Он прекратил выводить буквы, почувствовал, как ноги подкосились, и понял, что сползает на пол по стенке гардероба. Взглянул на кровать и, собрав последние силы, швырнул на нее свое тело. И потерял сознание.
