— А вы разве каких-то слов не поняли, сэр?
— Вы, наверное, не поняли, что такое лохматка, сэр?
— Да не понял он. Он даже «Основной инстинкт» не смотрел.
— Хватит! — заорал Норман, стараясь перекрыть гогот. — Твое так называемое стихотворение, Энди, — не что иное, как попурри из непристойностей.
— Извините, сэр, — сказал кто-то, поднимая руку, — а что такое попурри?
Норман пропустил вопрос мимо ушей.
— Просто нагромождение похабщины, где нет ни ритма, ни смысла.
— Вообще-то ритм есть, — заметил Энди. — И смысл есть, как и в стихотворении, которое вы заставили нас читать вчера.
— Смысл? Что-то я не заметил смысла.
— Ну, сэр, — сказал сосед Энди. — Один черномазый очень рассердился на своего друга и поэтому хочет его грохнуть.
— Да, сэр. И бабу свою тоже хочет грохнуть.
— Потому что она сучья шлюха, сэр.
— Заткнитесь! Все! — Норман переключился на Энди. — Ты сам это написал?
— Сам.
— Чушь. Как ты мог придумать такое?
— Ну, я много слушаю рэп, вот и появилась мысль. Я слушаю таких как Оникс, Эм-Си Рен и Ноториэс Б. И. Г. Мисс Тюдор говорит, что влияние других культур и традиций очень полезно для нас.
Норман обратил на Сару взгляд, отчасти обвиняя, отчасти взывая к помощи. Она лишь мило улыбнулась в ответ.
— И вообще, — продолжал Энди, — вчера вы говорили, что «Палп» и «Оазис» — это поэзия.
— Да, но…
— А в чем разница, сэр? Не в том ли, что Оникс — негр?
— Вы, случайно, не расист, сэр?
Молодцы мальчишки, подумала Сара. На мгновение она испытала за них едва ли не гордость.
— Ну вот что. — Губы Нормана дрожали, лицо его побелело. — Энди, с тобой мы увидимся позже. У тебя большие неприятности. Ты сам не понимаешь, насколько большие. А теперь все остальные заткнули свои ё… просто заткнулись… — Класс уже громыхал смехом. — …просто заткнулись и послушали следующее стихотворение. И чтобы до звонка я больше никого не слышал. Ясно?
Порядок восстановился только внешне, и у Сары появились совсем дурные предчувствия, когда Норман вызвал Элисон Хилл. Так получилось, что Элисон была младше всех в классе — замкнутая и молчаливая девочка. После наглого эпатажа Энди, ее голос звучал особенно робко и монотонно.
— Мое стихотворение называется «Дыры в небе», — тихо заговорила Элисон.
На мгновение она испытала за них едва ли не гордость.
— Ну вот что. — Губы Нормана дрожали, лицо его побелело. — Энди, с тобой мы увидимся позже. У тебя большие неприятности. Ты сам не понимаешь, насколько большие. А теперь все остальные заткнули свои ё… просто заткнулись… — Класс уже громыхал смехом. — …просто заткнулись и послушали следующее стихотворение. И чтобы до звонка я больше никого не слышал. Ясно?
Порядок восстановился только внешне, и у Сары появились совсем дурные предчувствия, когда Норман вызвал Элисон Хилл. Так получилось, что Элисон была младше всех в классе — замкнутая и молчаливая девочка. После наглого эпатажа Энди, ее голос звучал особенно робко и монотонно.
— Мое стихотворение называется «Дыры в небе», — тихо заговорила Элисон. — Когда звезды умирают, они превращаются в черные дыры. Астролог смотрел на три звезды. Он смотрел в телескоп. Одна звезда была крошечной, а две других — большие. Одна из больших звезд умерла и превратилась в черную дыру. Двум другим звездам стало так одиноко. Вокруг на миллионы и миллионы миль не было других звезд. Только чернота и пустое небо. Мне так жалко эти две одинокие звезды, — сказал астролог. Но он был слишком далеко и не мог им помочь. Так они и остались там на небе, и хотя иногда они подмигивали, им было страшно в темной пустоте.
Наступило полупочтительное молчание. Один мальчик саркастически зааплодировал.
— Очень хорошо, Элисон, — сказал Норман. — Действительно очень хорошо. Правда, я заметил одну мелкую ошибку. Кто-нибудь еще заметил? — Руку никто не поднял. — Ты назвала человека с телескопом астрологом, но думаю, ты имела в виду астронома.
— А какая разница? — спросил кто-то.
— Разница очень большая. — Норман написал оба слова на доске и с довольным видом повернулся к классу. — Как видите, эти слова отличаются всего двумя буквами, но означают совершенно различные вещи. Астроном — это серьезный ученый, который имеет дело с телескопом и другими научными приборами, при помощи которых изучает звезды, а астролог — легкомысленный и суеверный человек, который только делает вид, что изучает звезды, а на самом деле составляет гороскопы и прочую ерунду.
Сара ощутила еще одну смену настроения. Элисон, казалось, ни на что не обращала внимания, сидя с рассеянным безразличием. На какой-то миг Саре почудилось, что она видит в лице девочки блеклое отражение другого лица — безымянного, из прошлого. (Возможно, все дело было в том, как девочка кривила рот и машинально покусывала нижнюю губу.) Остальной класс был одержим желанием порезвиться.
— Вы утверждаете, что гороскопы — это несерьезно, сэр?
— Да, утверждаю.
— Но их печатают в газетах.
— Нельзя верить всему, что пишут в газетах.
— Я думаю, можно многое узнать о человеке по его знаку, — сказала одна из девочек.
— Точно, можно. У вас какой знак, сэр?
— Вы наверняка Лев, правда, сэр? Льву полагается быть очень сильным и уверенным в себе?
— Это Скорпион восходит в Уране, сэр, или просто на вас так сидят брюки?
После урока Сара вместе с Норманом направилась через спортивную площадку в столовую. Сара почти не говорила о минувшем уроке — лишь издала несколько туманных ободряющих звуков и мягко намекнула, что выбор стихотворения Джона Донна был не слишком удачен. Норман же отчаянно переживал случившееся: особенно потрясло его обвинение в расизме.
— Они просто пытались вывести вас из себя, — сказала Сара.
Норман остановился и посмотрел на нее. Солнце ярко освещало площадку, он непроизвольно сощурился и спросил:
— Вы правда так считаете?
Сара кивнула.
Она провела рукой по волосам — густым, пепельно-седым волосам до плеч, которые успели очаровать Нормана, — потом, не сознавая того, захватила пальцами прядь и слегка дернула.
— У вас неплохо получается. Честное слово. — Она рассмеялась. — Знаете, мы все прошли через такое. Как вспомню, как сама начинала…
Они снова двинулись к столовой.
— Кстати, у меня для вас письмо, — сказал Норман. — Осталось в учительской, в портфеле.
Сара предположила, что письмо написал сам Норман: она чувствовала его потребность что-то сказать, сделать какое-то важное заявление. И облегченно перевела дух, когда Норман добавил:
— От одной девушки из колледжа, которая уверяет, что знает вас. Я рассказывал про вас друзьям, и эта девушка — я сам с ней не очень хорошо знаком — сказала одной моей подруге, что знала вас много лет назад, когда вы были студенткой.
Облегчение сменилось недоумением.
— Вряд ли. Всем моим студенческим друзьям уже за тридцать. Сколько ей лет?
— Около двадцати, наверное. Ее зовут Руби. Руби Шарп.
Теперь остановилась Сара. Они почти подошли к двери в столовую, мимо них группами и парами протискивались, уныло сутулясь, дети.
— Да, я действительно знала девочку по имени Руби, — медленно сказала Сара. — Не очень хорошо, но… Да, я знаю ее. Удивительно.
Она улыбнулась, на секунду увидев перед собой не кирпичный фасад корпуса естественных наук, а нечто менее осязаемое: бледное детское лицо, шапку рыжих волос, пляж… Сару пронзила боль, в горле внезапно пересохло.
