— Неси, — скомандовал я.
— А яства?то походные небось из кондитерской Вольфа Беранже? — осматривая произведения виртуозов кремов и мастеров десертов, спросил Наполеон. — Сам Шульц, поди готовил?
— Он самый, — подтвердил я.
— Хороший выбор, одобряю. Представляешь, — точно забывая о вершителях судеб народных и всецело предаваясь греху чревоугодия, начал граф Бонапартий, — нынче во дворце такие порядки заведены, что о прежних хлебосольствах, матушкою Екатериной Великой учиняемых, лишь вспоминать приходится. Император для поддержания рыцарского духа в подданных вслед основателям преславного ордена Святого Иоанна готов себя и ближних едва ли не на монастырских хлебах держать. Из еды все больше салатики легкие по тарелке разложены. Десерт: вчера были яблоко да груша ломтиками разрезанные, нынче — половинка апельсина, из коей нутро все вычищено да кисловатым желе залито. Мне остобрыдло в том желе ложечкой ковыряться, так я его вместе с кожурой съел.
Я усмехнулся, слыша подобные речи от великого полководца.
— То ли дело при матушке императора! — с ностальгической тоской в голосе продолжал граф Бонапартий. — Мне барон Мюнхгаузен о тех пирах много рассказывал. Как же ему не верить! Он?то на них частенько зван был!
— Неужто? — медленно намазывая масло на кусок ситного хлеба, покачал головой я. — Вот ведь не предполагал, что Мюнхгаузен был близок к Екатерине.
— Точно так. — Верховный жрец бога войны двумя пальцами взял из серебряной конфетницы шоколадную Гранаду с рельефным витым узором.
— Это он вам так сказал? — словно между прочим поинтересовался я.
— Да, — кивнул сокрушитель демократических ценностей.
— Мне бы не хотелось оскорблять память барона, но его не зря величали первейшим краснобаем как в России, так и в родном Брауншвейге.
— Разве он не из Ганновера?
— По?моему, из Брауншвейга. Во всяком случае, Конрад — офицер полка брауншвейгских кирасир.
— Странно. — Наполеон откусил конфету. — У меня отличная память, и мне казалось, что он родом из Ганновера. Хотя нет, барон прибыл к российскому двору в качестве пажа герцога Антона Ульриха Брауншвейг?Вольфенбюттельского, мужа императрицы Анны Леопольдовны. Почему же мне запомнился Ганновер? Странно… — вновь повторил он. — Но суть не в этом. Уже будучи офицером… Карл Фридрих, как и племянник его, был кирасиром — с его ростом и силой это было немудрено. Так вот, уже командуя эскадроном, статный красавец барон был назначен встречать и сопровождать юную принцессу Фике, будущую императрицу Екатерину II, от границ страны до Санкт?Петербурга с остановками для торжественных встреч.
Это две недели ходу, а следовательно, весьма близкого общения. Как я уже имел честь сказать, Карл был весьма хорош собой — широкоплеч, строен и большой мастак рассказывать забавные истории, причем на языке, понятном растерянной Ангальт?Цербстской принцессе. Он же служил ей переводчиком, ибо по?русски будущая матушка?государыня не могла тогда связать и двух слов.
Признаюсь, барон намекал, что между ним и Екатериной возникли некие амурные флюиды. Я бы мог в это поверить, когда б встреча произошла десятью годами позже, но в тот час нареченная русского престолонаследника была еще весьма скромна, рядом с ней находилась мать, да и количество лишних глаз не способствовало любовным страстям.
Но все же Екатерина запомнила барона. Когда б не его уход со службы, возможно, он мог дослужиться до тяжелых эполет. Однако и в частной жизни императрица его много жаловала: дважды распоряжалась погасить его немалые долги и частенько приглашала Мюнхгаузена в Царское Село, желая послушать новых баек. Он навсегда остался ее храбрым рыцарем и верным паладином.
— Но все же от царских щедрот решил вернуться в родной Брауншвейг! — напомнил я как бы невзначай.
— Да, — Наполеон сокрушенно кивнул, — в городок с забавным названием Боденвердер, где находилось имение его отца. Он говорил, что на то есть веские причины, хотя, видит Бог, мне было очень жаль расставаться с этим необычайным человеком. Большую часть жизни я провел в войнах, но поверьте, мне редко доводилось видеть людей столь же храбрых и ловких, как барон Мюнхгаузен.
— В таком случае Конрад — воплощенная память о вашем старом друге! — подбодрил я собеседника.
— Верно, — грустно вздохнул Бонапарт. — Увы, судя по тому, что он рассказывает, конец героя был печален.
Воспоминания о временах давно ушедших прервались неожиданным образом. Я бы, может, написал «самым неожиданным», однако сегодня с этой бестрепетной манерой вклиниваться в чужую беседу мне уже приходилось сталкиваться.
— Кукареку! — хлопая крыльями, заорал восседающий на резном насесте золотой петух. — Кукареку! Кукареку!
— Это еще что? — опрокидывая от неожиданности чашку, вскочил генерал?адъютант.
— Не обращайте внимания, — неуверенно попытался объяснить я, — он всех гостей так приветствует. Вероятно, одна из механических диковин старого чудака Брюса.
— Ах да, — немного успокаиваясь, подтвердил Бонапарт. — Когда я поднимался сюда, на лестнице действительно слышался подобный крик.
— …Да ты не волнуйся, это у тебя не глюки от переутомления разыгрались, это наша противоугонка заливается. Неотработанный образец. Знакомься, Петух Гамбургский, индийская модель. — Вошедший в библиотеку Лис указующим жестом выкинул руку вперед и только тут заметил наши удивленные физиономии. — Кхм! Прошу прощения, господа графы, я не вас имел в виду!
Однако извинения Сергея были пропущены мимо ушей. За ним, опираясь на темную лаковую трость, стоял Конрад фон Мюнхгаузен собственной персоной.
— О, как говорят в России, легок на помине! — воскликнул я. — Проходите, проходите, садитесь.
Улыбка на лице Бонапарта свидетельствовала, что он также рад видеть боевого товарища.
— Угощайтесь скорее, устали, поди, с дороги.
— Не откажусь. — Барон, прихрамывая, двинулся к столу.
— А мы только сейчас вспоминали дядюшку вашей милости, — заговорил Наполеон, в то время как расторопный Тишка ставил на стол новые приборы.
— Вот как? — Племянник славного барона милостиво кивнул, принимая из рук Тихона чашку с дымящимся чаем. — Занятно.
— Занятно. Что же привлекло ваше внимание к его особе?
— Ну, полноте, полноте, — заговорил Бонапарт, успокаивая нашего приятеля, не в меру ревнивого к славе родственника. — Я рассказывал, что Карл Фридрих был дружен с императрицей Екатериной и, можно сказать, являлся ее доверенным лицом.
— Шо, правда? — Лис отхлебнул горячего напитка. — И шо, только лицом или… — начал он и осекся, наткнувшись на гневный взгляд Конрада. — Ну, я в смысле… Я об этом ничего не знаю. Про шубу взбесившуюся слышал, про коня на колокольне, а вот… — Сергей умолк, понимая, что чем дальше, тем больше его объяснения растравляют незаживающую рану в душе приятеля.
— Мой дядя, — едва сдерживая гнев, проговорил барон, — возможно, действительно любил приукрасить кое?какие события, с ним происходившие, но это лишь частные события. Что же касается дел государственных, военных или же тех, в которых затрагивается честь дамы, невозможно было отыскать человека более скромного и надежного, чем он.
— Об этом я и говорю, — подтвердил Наполеон, стараясь тоном и улыбкой несколько успокоить гостя. — Однако я засиделся, пора и честь знать. Император, поди, уж заждался. Кстати, господин атташе, в начале марта армия выдвигается в Крым, дабы, согласно договору, идти войной против турок. Я бы с радостью приветствовал вас и ваших друзей в ставке, которую, как я уже имел честь вам сообщить, назначен возглавить.
