Я не якобинец и, упаси Господи, не либерал. Мне чужда идея даровать права всякому, кто взял на себя труд выйти из материнского чрева. Права есть своего рода награда, и как на поле боя зазорно жаловать недостойных, так и в прочих случаях воздаяние без деяния лишь развращает человека.
Мне странно и, не скрою, противно слушать о неких особых интересах личности, коими так любят потрясать легковерных простофиль салонные ораторы. Их послушать, оные почти всегда противуположны интересу государства, ибо, так же как власть пытается охватить всех и направить силы общества в одном лишь ей ведомом направлении, так и всякая частная персона для себя полагает верным от всеобщего дела уклониться и жить своими, пусть даже и самыми мелкими, потребностями. Но зрелая личность умеет видеть дальше собственной миски и жертвовать малым для достижения великого. К чему же искать пример в мелких душонках, их путь ведет ниоткуда в никуда!
— Это вечная диллема, — философически вздохнул я. — Как говорят в России: «Своя рубашка ближе к телу». Так было всегда: и при фараонах, и при цезарях, и при королях с султанами, и нынешние времена не исключение.
— Да, но каждое время и каждое общество находило те приводные ремни, которые заставляли народы возводить пирамиды, рыть каналы, строить дворцы и храмы. Когда эти ремни истирались, государство разрушалось. По сути, хотим мы того или нет, сегодня происходит именно такой процесс. Сейчас в муках и крови по всей Европе рождается новое общество, которое будет весьма отличаться от привычного. Оно в клочья порвет все кружевные пелены старого мира! То, что происходило доныне в Америке и Франции, лишь предродовые схватки…
— И вы уготовили себе роль повивальной бабки?
— Быть может, граф, быть может. — На устах Бонапарта скользнула неопределенно?уклончивая тень улыбки.
— Не?а, повивальной бабкой был Дюма. — Придремнувший у камина Лис вскинулся при последних словах Наполеона и поспешил вмешаться в беседу. — Вы будете кормилицей. Я уже буквально вижу, как происходит этот умилительный процесс.
Наполеон фыркнул, всем своим видом негодуя против такой вольности.
— Занятно, занятно, — вороша уголья в очаге кочергой, проговорил я. — Не так давно мне уже доводилось слышать подобные речи. Там разговор шел о некой тайной организации, которая способствует хирургическому излечению общества от присущих ему язв и нагноений темного прошлого. По сути, та же медицинская тема.
— Вы говорите о масонах? — Наполеон криво усмехнулся и разочарованно покачал головой.
— Мне доводилось встречаться с ними. По глубочайшему моему убеждению, если когда?то в их учении и было зерно истины, то в суматохе напыщенных обрядов и пустой таинственности оно полностью иссохло, не дав всходов.
— Нет, — я поспешил успокоить герцога Афинского, — насколько мне удалось заметить, в этом обществе ритуалы не играют особой роли. Так, больше для проформы.
— Да? И кто же это, если не секрет?
— Возможно, секрет, — я пожал плечами, — но если бы никто не имел к нему доступа, как бы сия организация пополняла свои ряды?
— И что же, она велика и могущественна? — насторожился Бонапарт, должно быть, чувствуя, что до сего дня упускал из виду одну из движущих народами пружин.
— Да, пожалуй, что силы их действительно велики. Они именуют себя иллюминатами и ставят перед собой цель превратить земли людских страстей в царство чистого разума. Быть может, именно они — тот самый приводной ремень, который вы ищете?
— Быть может, — снова повторил Наполеон, и лицо его приобрело на какой?то миг задумчивое выражение. — Очень может быть!
Судя по тону, которым были произнесены эти слова, досужая беседа у камина закончилась.
— Пожалуй, было бы интересно встретиться и побеседовать с этими людьми.
— Что ж, — я отложил кочергу, — я постараюсь устроить вам свидание, но полагаю, вы помните, что у любой медали две стороны? Подумайте, что вы потеряете, обретя воочию обещанное царство!
— Не пытайтесь изображать Мефистофеля, граф. Дела людские решаются людьми, а такой путь все лучше, чем смирением и умерщвлением плоти искать себе Царство Божие.
Утро следующего дня началось для меня не с привычной чашечки крепкого турецкого кофе, а с ликующей скороговорки Протвица:
— Я все слышал!
— О чем, собственно, речь? — не совсем понимая, чему радуется таксоид, спросил я.
— О вашей беседе с принцепсом Спартанским, — нимало не смущаясь, пояснил Йоган.
— Что ж, это не делает вам чести, — нахмурился я. — Подслушивать дурно.
— Напротив. — Въедливо?хитрая физиономия Протвица озарилась победительной ухмылкой. — Вам бы это действительно чести не сделало, а как мне, так и вполне даже. Мне ж зато деньги и платят, чтоб я слышал и видел поболе всего, а чего не видел, то вызнавал. Так что извольте понять: мне за подслух укора нет. Вы, граф, очень ловко подвели его высокопревосходительство к нужной мысли. Уж можете поверить, я в этом толк знаю. Вам бы у нас служить, так и цены бы не было!
— Нет уж, увольте, — оскорбился я.
— А зря, — усмехнулся Протвиц. — Нынче же, можете быть уверены, я кому след весточку подам, и встречу для будущего нового брата мы организуем в лучшем виде.
— Не сомневаюсь, — кивнул я не в меру расторопному делопроизводителю, показывая, что желаю выпить свой кофе в гордом одиночестве. — Не сомневаюсь… — Дверь за довольным таксоидом наконец закрылась. — Вот только кому из вас от этого польза будет, еще большой вопрос.
Время шло, боевые действия против англичан принимали все более активную форму. Базилевс Александр не успел перехватить эскадру Нельсона у Гибралтара, и спустя месяц она едва не ворвалась в ничего не подозревающий Санкт?Петербург. Лишь узкое горло Маркизовой лужи, перекрытое орудиями Кронштадта и Ораниенбаума, спасло российскую столицу от повторения участи Константинополя. Тогда?то и всплыла из небытия доставленная мной слезная просьба гол?штинских дворян о принятии их герцогства в русское подданство.
Сначала в Гольштейн был отправлен с корпусом принцепс Спартанский, затем его сменил не столь отважный, но весьма методичный генерал Барклай де Толли.
Сначала в Гольштейн был отправлен с корпусом принцепс Спартанский, затем его сменил не столь отважный, но весьма методичный генерал Барклай де Толли. С этой поры бои продолжались на дальних подступах, но поговаривали, что император Павел готовит поход в Средиземное море против Неаполитанского королевства, союзного англичанам, и потому держит в столице лучшего из своих генералов.
По сути, Неаполитанское королевство не представляло для России особого интереса, и тот же базилевс мог расправиться с ним примерно со скоростью прохождения маршевых колонн через территорию этой страны, но король Неаполя давал приют британскому флоту, а кроме того, имел неосторожность послать свои войска для участия в штурме Мальты. После заключения Венского договора остров был вновь предоставлен ордену Святого Иоанна Иерусалимского, однако не прошло и года, как резиденция мальтийских рыцарей снова была захвачена иноземцами. Этого преступления император и Великий Магистр не мог простить никому.
Очередной поход готовился со всей тщательностью, присущей Наполеону. Застать его дома не представлялось возможным, его видели то на литейном заводе, то в артиллерийском депо, то в гвардейских казармах, то в корпусе Понятовского, уже почти укомплектованном и готовом выступить против далекого неприятеля. Донесения о встречах и маршрутах передвижения Бонапарта исправно складывались Протвицем на Лисовом столе к великой печали моего секретаря. Работа с бумагами никогда не числилась его любимым занятием.
