Карета остановилась у края дорожки, где заранее столпилась вся правящая верхушка, включая главного министра и моего Учителя, трубачи исполнили три аккорда на «бис», и расфуфыренный градоправитель, почтительно склонив голову, распахнул дверцу кареты. Первыми, боязливо озираясь по сторонам, вылезли дюжие стражники, готовые в случае чего нырнуть обратно. Толпа восприняла их благосклонно: диким свистом и капустными кочерыжками. Приняв на себя основной удар, стражники расступились. Из кареты выскочил серебристый мопсик и немедленно задрал лапу над сапогом вытянувшегося по струнке министра обороны. Вслед за мопсиком мы имели счастье лицезреть самого монарха. Одарив подданных фальшивой улыбкой (толпа недовольно заурчала — с утра прошел слух, будто его королевское величество будет раздавать милостыню и даже выпустил для этой цели тысячу кладней серебряными монетками), король Наум прошествовал к трону и с явным облегчением сел. По обе стороны трона немедленно возникли две ослепительно рыжие красотки, то ли охранницы, то ли фаворитки.
Последней, с грехом пополам, из кареты выбралась всеми забытая королева Вероника. Презрительно отвергнув руку главного министра, она запуталась в оборках платья и чуть не упала. Рыцарь, вовремя поддержавший ее под локоток, был вознагражден ласковой, многообещающей улыбкой.
Королеву проводили и усадили на роскошное кресло рядом с троном, министры, магистры и охрана заняли боковые фланги, народ выжидающе уставился на сильных мира сего, а мопсик вспрыгнул на руки королеве и спесиво задрал уродливую мордочку.
— О, мой славный народ! — начал король, поднимая руку.
«Славный народ» утих, с обожанием глядя на мешок, лежавший по правую руку монарха.
— В этот прекрасный день, — продолжал Наум, — мы собрались здесь, дабы вознаградить по заслугам достойнейшего из достойных, от всей души уповая, что оный проявит себя в честном состязании на луках!
Король сделал паузу, во время которой казначей почтительно, с поклоном, вложил в его наугад протянутую руку длинный сверток.
— Призом в состязании будет… — король эффектно сорвал со свертка кожаный лоскут, — …меч великого рыцаря всех времен и народов, воспетого в легендах и балладах, благородного Улиона Драконоборца!
Толпа разразилась бурными аплодисментами, хотя меч явно знавал лучшие времена — зазубренное, тупое лезвие проржавело насквозь, рукоять из драконьей кожи изрядно потерлась, и лишь драгоценный камень в оголовье все так же лучился ровным, благородным голубым светом.
Откровенно говоря, Наум мог бы вытащить из закромов своей сокровищницы приз и получше.
Я оглянулась на Лёна, чтобы сказать какую?нибудь колкость по поводу этого металлолома, но осеклась на полуслове. Глаза вампира жадно горели, он весь подался вперед, пожирая глазами меч.
— Лён! — Я дернула его за рукав. — Да очнись же!
— А? — Вампир оглянулся, скользнул по мне невидящим взглядом и снова уставился на меч. — Потом…
— Что значит — потом? — возмутилась я. — Опять надеешься, что я забуду?
Если вампир и собирался ответить, в чем я глубоко сомневалась, расслышать его мне бы все равно не удалось — на площади поднялся такой гвалт, что испуганные голуби вспорхнули с ограды и закружились высоко в небе.
Перед королевским троном образовалась свалка — Наум развязал?таки заветный мешок; в нем оказалось мелкое серебро, которое монарх лениво, с оттенком презрения, начал бросать под ноги толпе.
Когда (довольно быстро) мешок опустел, Наум царственно взмахнул кружевным платочком, и тут же взвыли фанфары, знаменуя начало стрельбищ.
В правилах не было ничего сложного. Стрелки по очереди выкликались к линии, троекратно пристреливались (эти очки не засчитывались), потом стреляли всерьез и уступали место очередному претенденту. Первый же промах становился последним — лучник выбывал из стрельбищ. После каждого тура мишень относили на пять шагов, усложняя требования к стрелкам.
К моему восторгу, опозориться на пристрелке мне не удалось. Расхрабрившись, я пошла на зачет. Первыми пятью заходами я набрала шестнадцать очков из пятидесяти возможных и заслуженно возгордилась. Из почти двухсот претендентов рядом со мною осталось не больше четырех десятков. Мне везло как утопленнице. Стрелы вразнобой поражали разноцветную мишень, ни разу не приблизившись к центру ближе четверки. Самым трудным в стрельбе из тугого спортивного лука оказалось натянуть тетиву. Зрители умирали со смеху, когда я, присев и зажав лук между коленями, оттягивала гудящую жилу самыми немыслимыми способами. Выпущенная мною стрела летела по недопустимой с точки зрения науки зигзагообразной траектории. Временами казалось, что она, как бумеранг, развернулась и возвращается. Мальчишка, дежуривший у мишени, завидев меня у черты, падал ничком и закрывал голову руками. Мой лук и колчан проверяли и перепроверяли несколько раз, но результат был один — стрела неизменно находила мишень и вонзалась в нее под всевозможными углами.
Вал не ударил в грязь лицом — сорок девять очков. Остальные дышали ему в спину — 48, 47, 45. Лидировал Лён — раз за разом загоняя стрелу точнехонько в центр яблочка, вампир набрал пятьдесят очков. Каждый его выход к черте сопровождался громом оваций. Девочки, девушки, женщины, старухи и древние развалины посылали вампиру воздушные поцелуи, забрасывая букетами из поздних астр и лентами из кос. Поддавшись общему безумию, я кинула в Лёна огрызком пирожка, угодившим аккурат в раструб фанфары. Щеки герольда натужно побагровели, пирог вылетел из фанфары, свистнул выеденным нутром и расплылся по лбу Учителя, сидевшего на трибуне в составе судейской комиссии. Старый маг обернулся, поймал мой испуганный взгляд и грозно потряс указательным пальцем.
Лён поджал губы, сдерживая смешок. Вскинул лук, плавно оттянул тетиву и, почти не целясь, выпустил стрелу. Та летела красиво и неспешно, как лебедушка. Она впилась в центр десятки, рука не смогла бы вонзить ее точнее.
Как и положено, отсев начался уже с первого тура. После него ряды претендентов поредели втрое — многие участники, как и я, явились на стрельбища потехи ради.
Но к восьмому туру выяснилось, что и «достойнейшие из достойнейших» почему?то не горят желанием стать счастливыми обладателями приза. Я вполне разделяла их мнение — приз был не ахти, но победа ради славы тоже стоила борьбы. А тут… Участники вылетали один за другим. Их провожали ядовитыми смешками и глумливыми выкриками, перешедшими в возмущенный свист, когда признанный чемпион, эльф Лэриен, с изумительной меткостью насадил на стрелу совершенно посторонний кленовый лист, круживший в добром локте над мишенью.
— Молочник! — тысячей звериных глоток взвыла разочарованная толпа. — Мазила! Гном кривой!
— Это кто здесь кривой?! — послышался яростный рев доброй дюжины гномов, вооруженных увесистыми секирами. Никто никогда не видел гнома?лучника, но маленький народец был твердо убежден, что меткая стрельба относится к числу его скрытых достоинств.
Эльф равнодушно, без видимого огорчения отдал лук распорядителю, поднял руки в знак поражения и с присущей его расе ловкостью затерялся в толпе.
Герольд выдул из фанфары низкий стонущий звук, прочистил глотку и попытался перекричать беснующееся сборище:
— Из игрищ бесславно выбывает эльф Лэриэн, Подгайским именуемый!
