В рядах вовсю шла торговля. На Праздник Урожая съехалась вся Белория и половина Волмении в надежде что?нибудь продать или купить на память об этом славном дне.
Добро бы со скидкой. Я приценилась к яблокам и не поверила своим ушам. Еще вчера за эти деньги можно было купить не три фунта, а пуд. Хорошо хоть за погляд денег не брали, и скоро у меня зарябило в глазах от бессчетных сапог, шуб, лаптей, веников, колющего и стрелкового оружия, пирамид фруктов и гор овощей, кухонной утвари, лошадей, расписных игрушек, ковров, нижнего белья и бездарных картин.
Стриженую макушку Лебки с выбритой на затылке звездой, цеховым знаком оракула, я заметила издалека, еще проходя по соседнему ряду. Вещал Лебка от случая к случаю, экзамены «валил» регулярно, но в прошлом году именно он предсказал появление кометы и эпидемию холеры в северных провинциях. Хаотичность Лебкиных прозрений никак не давала ему перейти на девятый курс, да и на седьмом он сидел два года, пока не осчастливил преподавателя сообщением о нашествии саранчи. Несмотря на принятые меры, саранча сожрала весь урожай и, не поблагодарив агрономов, улетела в теплые края.
Лебка покупал сливы. Поздоровавшись и пристроившись у оракула за спиной, я наблюдала за процедурой взвешивания, то бишь обвешивания — пять слив на фунт, это же какие у них должны быть косточки, не иначе свинцовые! Парень хранил скорбное молчание, пока торговка не закончила манипулировать подпиленными гирьками и выжидающе не уставилась на покупателя.
— Женщина… — неожиданно тоскливо и обреченно провыл оракул. — Что же вы делаете, женщина? Зачем вам эти гроши, вы ведь завтра умрете, женщина…
Упитанная, румяная баба в самом расцвете сил так навалилась грудью на прилавок, что сливы захрустели, лопаясь.
— Это с чего бы? — тупо спросила она.
Лебка многозначительно вздохнул, положил на свободную чашу весов требуемую плату и начал неторопливо складывать отвешенные сливы в глубокую переметную суму.
— Прощайте, — грустно сказал он, готовясь удалиться.
— Э, нет, постой, ведун! — баба уцепилась за Лебкин рукав с отчаянием утопающего. — Погодь минуточку!
Оракул меланхолично повиновался, продолжая отстранено глядеть в пустоту перед собой. Торговка торопливо сыпанула в прорезь сумы пригоршню слив, крупных, иссиня?черных. Лебка не препятствовал.
— С чего мне помирать?то, а? — баба заискивающе заглядывала в бледное, одухотворенное Лебкино лицо. — Отродясь не хворала, трех мужиков пережила, детишек не меряно, сливы вчерась дотемна обтрясала, и хоть бы что, даже поясницу не ломит, а ты брешешь — помру.
— Судьба, — многозначительно вздохнул Лебка, помогая бабе наполнять суму отборными плодами. — Уж что человеку на роду написано… Эй, эту не кладите, у нее бочок гнилой!
— А чево на ём писано?то?
Лебка выдержал паузу, во время которой мы наполняли суму в шесть рук.
— Открывается… — оракул закатил глаза и весьма убедительно изобразил зубовный скрежет. — Вижу… Доски… Вода… Мутная, зеленая… Плывет кадушка со щелоком… Подштанники… Белые… В цветочек… В незабудочку…
Я хрюкнула, Лебка предостерегающе стиснул мою руку. Но баба, посеревшая, растерянная, ничего не услышала, всецело поглощенная жутким, но красочным пророчеством.
— Шарахаются мальки… — продолжал оракул. — И опускается… Опускается на песочек… Тело белое!
Последнюю фразу Лека рявкнул так, что торговка подпрыгнула.
— Батюшки?светы! — залепетала она. — Это ж мостки супротив моей хаты, а я как раз белье с утречка постирать собиралась. И порты мои любимые, из сукна заморского, тестем дареные… Людечки добрые, это что же деется! Чуть не потопла, да спасибо доброму человеку, надоумил! Что б я еще к тем мосткам подошла, да никогда в жизни! Спасибочки тебе, ведун, преогро… Э? Ведун? Ты куда делся?
Нас давно и след простыл.
Пристроившись в тени гномьей палатки, откуда великолепно просматривался помост для глашатаев, мы с интересом наблюдали за суматохой, царившей на площади.
— Если она обманывает, то почему мне нельзя? — философствовал Лебка, неторопливо разламывая по бороздке сочную, оранжевую изнутри сливу.
— Ладно, но откуда такие подробности? Цветочки, незабудочки…
— Сие есть таинства магические, — нравоучительно сказал оракул. — Угощайся. Да бери, бери, не стесняйся, куда мне столько. Ишь, расщедрилась толстуха. Чувствую, отыграется на других покупателях. Ладно, мне пора. Надо до стрельбищ купить еще кой?чего, а то потом палатки закроются.
Минут десять я сидела в одиночестве, с интересом наблюдая, как настырный торговец тканями норовит всучить маленькой хрупкой женщине кусок полотна противного серо?зеленого цвета в черную крапинку.
— Но мне не нравится эта расцветка! Она какая?то неживая! — возражала женщина.
— Так возьмите на саван! — тут же нашелся торговец.
Женщина суеверно перекрестилась и троекратно сплюнула через левое плечо.
Досмотреть торги мне не удалось — на меня, тенек и сливы наткнулся Вал, вооруженный до зубов и всклокоченный до кончиков пальцев.
— Сидишь, цыпа?
Я плюнула в него косточкой.
— Тебе?то что?
— Да вот интересуюсь, сколь ты из бутыли отпить успела, прежде чем обмылки распознала?
Я расхохоталась, рассыпая сливы.
— Ну, удружили… То?то Учитель свирепствовал!
— А что, ты для него покупала?! — неподдельно ужаснулся Вал.
— Ну не для себя же, — увильнула я от прямого ответа. Морда тролля побледнела, затем позеленела, как кабачковая завязь. Вал предпочел бы сразиться с легионом демонов, чем подложить свинью могущественнейшему архимагу Белории. — Да ничего вам не будет, успокойся. Я все взяла на себя.
— Ты настоящий друг! — наконец выдохнул Вал. — Я твой должник. Хошь, погуляем по обжорному ряду? Я тебе бублик куплю.
— Нет уж, спасибо. Скоро придет мой друг.
— Ну и что, я ему руку сломаю, он и отстанет, — беззаботно отмахнулся тролль.
— Лёну?то?
Вал снова позеленел.
— Ва?ва?вампир?!
— А что тут такого? Вампиров никогда не видел?
— В том?то и дело, что видел, — тролль очумело покрутил башкой, — не то плохо, что вампир — в постели один гхыр. Но ЭТОТ вампир… Как у тебя с историей, цыпа?
— Плохо. Все время влипаю, — невесело пошутила я.
— Слова «Пятнадцатая война» тебе что?нибудь говорят?
— Война людей с вампирами. Закончилась перемирием после того, как на сторону вампиров встали эльфы, гномы и прочие нелюди, а также большая часть Ковена Магов, — заученно отбарабанила я.
— А до перемирия было гхырово, — подытожил Вал. — Вампиры дрались, как мракобесы. На одного убитого вампира приходилось до двадцати человек, но, тем не менее, вы постепенно брали верх, исключительно численностью. А теперь поскрипи мозгами. До этой войны на десять вампиров приходился один беловолосый. После — один на две?три тысячи. Дошло?
— Дошло. Беловолосые гибли чаще.
— Как думаешь, почему?
— Не умели драться? — предположила я.
— Напротив. Они умели драться. И дрались в первых рядах. Беловолосые — не только телепаты и судьи. Они еще и прирожденные воины, созданные для битвы. Причем битвы смертной, неравной, ибо намного превосходят обычных вампиров силой, ловкостью и живучестью: могут некоторое время сражаться с распоротым животом, пробитым сердцем, потеряв девять десятых крови.
Сражаются, не щадя ни себя, ни других, посему обычно выносятся с поля боя по кускам. И если Лён покинул Догеву, вывод очевиден — дело государственной важности, то бишь кому?то набьют морду.
Я не поверила троллю:
