— Что тебе надо, знахарка?! — завопила-завизжала нечисть.
— Ах ты не знаешь, гадина такая?! Ребенка задушила, а теперь ты не знаешь!
— Это не я! — взвизгнула кикимора, отчаянно вырываясь из рук Хона. — Не я это!
— Ах не ты?! Еще скажи, что ты здесь не живешь? Что не ты выжила домовых?! Мне самой с тобой разобраться или родичам малыша отдать?
— Не я это! Не я! Не я!!! — забилась в истерике нежить. — Не я!!! Да, меня подселили! Да, домовых выжила! Но больше ничего не делала! Я даже по хозяйству помогала… правда, получалось не очень…
Это правда — кикиморы или мешали, или пытались помогать по хозяйству. В большинстве случаев результат был один и тот же.
— А мальчика я не трогала!!! Не трогала! Я его даже полюбила! Я ему колыбельку качала, чтобы по ночам не плакал! Колыбельку качала, — плакала кикимора, — колыбельку качала…
— Что же он тогда умер, если не ты его убила?
— Да чтоб тебе, знахарка! Да как я его смогла бы убить?! Я только задушить его могла, а ведь на ребенке ни царапинки!
Девушка задумалась. Насколько она знала, кикимора запросто могла учинять всяческие неприятности домашним: кидаться подушками, бить посуду, наводить мороки, по ночам пугать, но убить никого не могла.
Со взрослым человеком ей не справиться, а на детей кикимора могла напасть только в особо суровую зиму. Поскольку эта кикимора жила в доме, то о голоде говорить не приходилось. К тому же, верно, она могла только душить, убивать не притрагиваясь она не умела.
— Допустим, я тебе поверю. Так кто же, как не ты, повинен в смерти ребенка?
— Я не знаю. — Кикимора сжалась в комочек и меленько задрожала. — Не знаю.
Ива ей не поверила. Она видела, что нечисть напугана. А что может ее напугать? Даже думать об этом не хотелось.
— Отдам Каганам, — пригрозила девушка.
— Да не знаю я! Не знаю! — опять сорвалась на визг та. Ох, как же трудно с нечистью!..
— Но что-то ты знаешь? — вкрадчиво проворковала знахарка.
— Я правда не знаю, что это, — жалобно пропищала несчастная узница.
— Что — это?
— Это…
Кикимора стала рассказывать. Когда все ушли слушать менестреля, а старая бабка уснула, она выбралась из подполья и принялась заниматься своими делами: горшки перебирала (парочку, конечно, уронила), пряжу стала допрядать за хозяйкой. Когда та совсем запуталась (уж и не знаю почему), кикимора почувствовала приближение этого…
— Чего этого ? — спросил Хон.
— Не знаю, что это такое. Но оно уже давно подбиралось к дому. Третьего дня началось…
— Вот ты и выла все время, покоя хозяевам не давая, — догадалась Ива. — Хоть до этого два месяца спокойно прожила.
— Да, — тихонечко заскулила нечисть. — Предупредить хотела. Ведь чуяла, чуяла, что-то будет… — Кикимора заплакала. — Вот оно-то маленького и… Маленького…
— Перестань, — прошептала Ива. — Лучше расскажи, как оно выглядело.
— Не знаю, — всхлипывала та. — Мне страшно так стало, страшно. Ужас по спине полез…
Почувствовав приближение «ужаса», кикимора спряталась за печку. Страх полностью завладел ею. Бабка спала, и то, что вошло в дом, ее не тронуло. Ему был нужен ребенок. Кикимора почувствовала, как из него уходила жизнь, так четко, будто видела это. Потом существо исчезло. Страх ушел много позже.
— И ты ей веришь?! — вскричал Хон, хотя по его лицу было видно, что рассказ произвел на него впечатление. Ива посмотрела на кикимору. В глазах той еще стоял ужас. Потом девушка вспомнила холодные пальцы страха на своей спине, она тоже почувствовала приближение чего-то зловещего. Да, Ива верила ей.
— Думаю, это правда, Хон. — Девушка снова посмотрела на узницу. — Скажи, кто тебя сюда «подселил»?
— Не знаю.
— Говори немедленно! — рявкнул Хонька. Дипломат из него был никудышный, зато пугач хоть куда.
— Не знаю. Я не могу его видеть.
— Да, точно, — вспомнила знахарка. — Она правда не может видеть эту гадину. Но ведь как-то ты поняла, что должна здесь жить.
— Зов услышала.
— Какой зов?
— А вот от нее. — Кикимора указала на куколку.
— Что это значит? Она же неживая, — невесть у кого спросил парень.
— Кикимора указала на куколку.
— Что это значит? Она же неживая, — невесть у кого спросил парень.
— Куколка — это всего лишь символ, — объяснила знахарка другу. — Если просто сделать такую же и кому-нибудь подбросить, ничего не произойдет. Чтобы подействовало, надо провести соответствующий обряд. Вот тогда-то кикимора и слышит зов. А куколка привязывает ее к определенному месту. Своего рода собачий ошейник, только желанный. Он дает кикиморе своеобразное право на проживание в доме, поэтому-то она так легко и разделалась с домовыми.
— Ничего себе легко, — хмыкнула нечисть.
— Ты лучше не хмыкай особо. С тобой еще домовые Каганов не разобрались, а ты им жизнь изрядно попортила. — Кикимора явно приуныла. — Лучше скажи, какой был зов?
— Э… а… не знаю, как передать…
— Ну хотя бы… мужской или женский голос?
— Женский, — сама себе не веря, произнесла та. — Точно-точно — женский!
— Узнать сможешь?
— Наверное, — не слишком твердо пробормотала кикимора.
— Так, ну ладно. Скажи мне еще вот что: кто же это терновник из-под порога убрал?
— Терновник?! — вскрикнул Хон. Все знали, что его иголки не пускают в дом нежить. — Может, его тут и не было? Нет, был. Точно помню. Ты его сама укладывала. Тогда я тебе потом еще руки мазью какой-то вонючей мазал. Ты искололась, когда тебя Браг по заду шлепнул, а ты его этим терновником по лицу в ответ. Да только силы не рассчитала, так руки сжала, что сама и поранилась. Точно-точно, вот тогда-то я вонь эту и терпел, мазь тебе по рукам размазывая.
— А сам?! Кто тебя потом перебинтовывал, когда ты драться с этим придурком полез?!
— Так ведь победил же!
— А зачем вообще полез?! Я и сама могу за себя постоять. Мне потом его пришлось еще и после твоих кулаков лечить.
— Кто-то должен тебя защищать!
— Всё! Слушать этого не желаю! Когда ты, кикимора моя дорогая, появилась в доме, был терновник под порогом?
— Был.
— А когда исчез?
— Не помню.
— Не помнишь или не видела?
— Помню, что его убрали. А кто — не помню.
— А ты подумай! Может, хоть голос там или еще что…
— Знаешь, знахарка, а ведь я не помню этого самого, потому что не видела.
— Что? — опять не понял Хон.
— Она не видела того, кто убирал терновник.
— И что это значит?!
— Это значит, милый друг, что, скорее всего, терновник убрал тот, кто и кикимору подселил.
— Вот гоблин!
— Согласна. Ладно. — Девушка снова обратилась к нечисти:- Куколку я заберу и сожгу. Ты от нее будешь свободна. Пойдешь ко мне в дом, домовому скажешь, что от меня. Пусть он тебя в каком сарае пристроит. Ты мне еще понадобишься. И не высовывайся. Ты сейчас многим насолила. — Ива убрала можжевельник с порога. Кикимора, не веря в такое счастье, ускакала.
Ива как раз сжигала куколку за околицей, когда услышала музыку.
Она обернулась. На коротком полене спиной к погрузившейся в снег по самые окна деревне сидел менестрель. В руках у него была флейта. Из нее-то и лились звуки, а бард внимательно, оценивающе разглядывал девушку. Только она приготовилась рявкнуть, чтобы убрал глаза с ее частей тела, пока они (сиречь глаза) не оказались в одной его части тела, совсем для этого не предназначенной, как вдруг менестрель пропал. И деревня исчезла… Вместо заснеженного села вокруг, насколько хватает глаз, простиралась цветущая равнина. Небо стало голубым, а солнце — в самом зените. Неизвестные ей травы застилали луг, волнуясь как волны под ласковым летним ветром. В воздухе носились ароматы меда и сена, кружа голову игристым вином. На камне сидел темноволосый мужчина в роскошном белом одеянии и смотрел вдаль. Под звуки каких-то прекрасных, почти нереальных голосов по бескрайнему небу плыл серебряно-хрустальный замок. Звонкое ржание зазвенело в теплом чистом воздухе. Навстречу мужчине из летящего замка мчался ослепительно-белый единорог.
Ива тихонько ахнула от восхищения. И в этот же миг перед ее глазами снова оказалась тихая, погребенная под снегом деревенька с покосившимися заборами и нестройным лаяньем дворовых шавок за ними.
