Кровь Христова! Этот северянин, хромой франт с тростью, достойной короля, располагал к доверию.
— Если угодно, вооруженных. Слово чести, я всем сердцем сочувствую вам и гере Галуа. Хочется верить, что рандеву с гере Эрстедом поможет прояснить истину…
Прощаясь, Огюст, заручившись любезным разрешением Альфреда, подарил собеседнику картон с рисунками. Торвен предлагал заплатить, даже настаивал, достал кошелек, но потерпел неудачу. Когда Шевалье, распрощавшись с датчанином и юным Галуа, оглянулся на пороге кабачка, еще не зная, что снаружи его ждет неприятный герр Бейтс, — хромой франт внимательно изучал портреты.
Когда Шевалье, распрощавшись с датчанином и юным Галуа, оглянулся на пороге кабачка, еще не зная, что снаружи его ждет неприятный герр Бейтс, — хромой франт внимательно изучал портреты.
Сейчас в Торбене Йене Торвене было очень много от лейтенанта, и очень мало — от сотрудника научного общества. Так много и так мало, что Огюст Шевалье всерьез задумался о будущем рандеву.
Апофеоз
По лестнице он поднимался крадучись, чтоб не скрипели рассохшиеся ступеньки. Опасался засады? Не хотел беспокоить консьержку? Спроси Огюста кто-нибудь — зачем? — он не сумел бы ответить. Наверное, в глубине души полагал, что собирается заняться делом постыдным и противоестественным. Хотя, казалось бы, какой стыд в разговорах с зеркалом?
Странно? Разумеется. Глупо? Вне сомнений.
Но почему — стыдно?!
Ключ провернулся легко, без щелчка. Старушка-дверь, пойдя навстречу жильцу, осталась нема, с гостеприимством распахнувшись и еле слышно закрывшись за его спиной. Узкий коридорчик дышал пылью. С незапамятных времен и, пожалуй, до скончания веков в нем поселился запах подгоревшего теста.
Впотьмах Шевалье разулся и шагнул в комнату.
Он едва не бросился к зеркалу, словно мальчишка — к сговорчивой шлюхе. С трудом удалось взять паузу: зажечь свечи, сесть в кресло, перевести дух. Сердце отчаянно колотилось о ребра. Мелко дрожали, вцепившись в подлокотники, пальцы. Огюст велел себе сидеть до тех пор, пока дрожь не пройдет.
«Вдох-выдох. Вдох… выдох…»
Отвлекающий маневр не удался. К осознанному, но не побежденному влечению пришла на помощь изменница Логика. У Логики был голос пухлого Николя Леона: «Желаешь вырваться из паутины, Огюст, Огюст? Всюду ложь, полуправда, иносказания? Хочешь большего? Тогда тебе требуется ин-фор-ма-ция , как говорил Эминент, Эминент! А кто сможет дать тебе информацию ? Думай сам, сам…»
Намек был прозрачен: он нуждался в Оракуле, таящемся в глубинах Зазеркалья.
Глядя в розоватую гладь «psyche», Огюст представил себя чернокнижником, проводящим магический ритуал. В зеркале отразилась кривая усмешка. Глаза слезились, лицо напротив расплывалось, с ехидством гримасничая. Шевалье показал отражению язык — и торопливо заговорил.
— Ты оказалась права, Бриджит. Спасибо. Я выздоровел — и тут же заболел снова. Но не тобой. Ты забыла или не захотела предупредить меня…
В зеркале, словно ожидая его слов, начался снегопад. Снежинки летели белые, пушистые, с легким персиковым отливом. Казалось, их подсвечивает закатное солнце. Снегопад усиливался, превращаясь в метель. Лицо Шевалье исчезло. Вместо него в кружащемся вихре возникла знакомая комната, но уже без Огюста. На кровати сидела баронесса Вальдек-Эрмоли — в кисейном пеньюаре, забросив ногу за ногу.
Она была так хороша, что Огюст забыл цель нынешнего «сеанса».
— Я не могла тебя предупредить. Я сама не знала, что с тобой произойдет…
Баронесса не размыкала губ. Ее голос звучал не из зеркала, а от реальной кровати. Очень хотелось оглянуться, но Шевалье пересилил себя.
— Ты не виновата, Бриджит. Вина на мне. Теперь меня тянет к зеркалу, как забулдыгу — к бутылке. Смогу ли я удовлетвориться со временем, пресытиться — и успокоиться? Или все будет лишь ухудшаться?
Фигура баронессы затуманилась, окуталась роем снежинок. Из глубины зеркала донесся хрустальный звон: «Новенький-новенький!»
Это бедный шевалье
В нашу компанию, к Маржолен,
Это бедный шевалье —
Гей, гей, от самой реки.
..
— Удовлетвориться со временем? — Бриджит охрипла. Щеки баронессы покрыла колючая щетина, нос вывернулся кабаньими ноздрями. — Вам уже мало женщин, сэр? Вы решили затащить в постель Время, эту поминутную сучку? Goddamit! Занятная идейка! Я тоже не прочь попробовать…
На кровати, осклабившись, сидел герр Бейтс.
— Вы? — горячая кровь прилила к щекам Огюста. — Прятались под личиной, но не вытерпели?!
Издевается желтозубый оскал. Чернеет дыра пистолетного дула. Из ствола, змеясь, бьет синяя молния. Вспышка прочищает мозги, выжигая душный туман.
— Это ты убил Эвариста Галуа! Ты, сволочь! С Дюшатле у вас не вышло, и с д’Эрбенвилем — тоже. Галуа суждено было жить! Жить и сделать великое открытие. Но вас это не устраивало. И тогда ты явился к пруду в моем обличье — и застрелил несчастного!
Бейтс молчал. Крошечные глазки оценивающе сверлили обвинителя. Мол, не всадить ли пулю и в этого? Смерть хорошая, дети…
— Чей приказ ты выполнял? Эминента? Эрстеда?
— Вы задаете слишком много вопросов, сэр.
— Или ты ведешь свою игру? Отвечай!
— Не стану я вам отвечать, — «могильщик» натянул цилиндр на рыжие брови, встал с кровати. — Спросите у Эминента, если отважитесь.
— Нет уж, ты мне ответишь, выродок!
Забывшись, Огюст кинулся вперед: достать, вцепиться в глотку, вырвать признание…
— Д-дверь!
Бейтс попятился, исчезая в буране. Зеркало превратилось в грань кристалла, в распахнутую дверь, которую помянул убийца — и Шевалье рухнул в эту дверь, в снежную метель Зазеркалья. Его подхватило, завертело в ледяном воздухе. Отовсюду несся скрежет шестеренок, которому вторил перезвон хрусталя:
Время жизни он принес
В нашу компанию, к Маржолен.
Много времени принес —
Гей, гей, от самой реки…
Цепляясь лучами, снежинки выстраивались в двойную спираль без начала и конца. Он вращался, повинуясь движению спирали, увлекаемый потоком — мирового эфира? флогистона? собственного безумия? В прорехах механизма замелькали движущиеся картины — проносясь мимо, он успевал выхватить взглядом фрагменты чужой жизни.
Так выглядывают из окошка мчащейся кареты.
Две армии схлестнулись на поле брани. Передние ряды окутаны дымом, палят пушки; не умолкая, плюется огнем странная конструкция с шестью вращающимися стволами. Солдаты валятся, как подкошенные, падает знаменосец… Всплывает в небо воздушный шар, похожий на сигару из металла, раздувшуюся от гордыни. Под ним едва угадывается гондола для пассажиров. Вращаются мощные винты, приводя гиганта в движение; внизу ликует нарядно одетая толпа. В толще вод скользит капля серебра; в круглые окошки-иллюминаторы видны лица людей, сидящих внутри. Седой человек в кургузом сюртуке выводит формулу за формулой — крошащимся мелом на аспидной доске…
В уравнениях, как в зеркале, отражались записи Эвариста Галуа. Конечно, выкладки седого неизмеримо сложнее — и тем не менее сходство было налицо. Так внук походит лицом и статью на давно умершего деда.
…мои идеи еще недостаточно хорошо развиты в этой необъятной области…
…я не имею времени…
…вы решили затащить в постель само Время?
«Кровь Христова! Как же я раньше не догадался!»
