Две пули ушли в провал окна-бойницы.
— Пин-эр! Казимир, останови ее…
Князь не слушал. Он знал свои обязанности. Закрыть неосторожного патрона от смертоносных «пробок»; послать во врага последний гостинец…
— Бах!
Темные окуляры сброшены за миг до начала стрельбы. В глазах Волмонтовича жидким янтарем полыхает, отразившись, фонарный gaz de houille. Глаза зверя, свирепого хищника; черной пантеры в зарослях. Рот оскален, с виска течет струйка пота. Дымится в руке увесистая трость — огнедышащий, дикий «жеребец» изогнул шею…
Никто уже не веселился.
Смолкла «шарманка». Люди отбегали подальше от смерти, жались к стенам. Женщина в бархатной маске — минутой раньше она обнимала партнера по танцу — лежала на булыжнике. Кровь на плече, и на лице кровь, и на маске…
Пин-эр бежала со всех ног.
Трехэтажный дом под красной черепицей — не дворец Цяньцингун в Запретном городе. Ни тайных ходов, ни подземных лазов. Все просто и понятно. Вверх по лестнице — и налево, по коридору, до той комнаты, откуда били из духового ружья. Волмонтович — отменный стрелок, на корабле он редко давал промах по чайкам, обнаглевшим сверх всякой меры. Ночью князь особенно меток, ночь — его время…
Но вдруг в проклятой комнате было двое мерзавцев?
Одного — живым!..
Заспанный консьерж тупо моргнул, провожая глазами цветастый халат. Китайцы? В Париже?! Ах, пион-красавец, дальний гость, завоеватель наших оранжерей! — Chinensis odorata, Эдулис Суперба из коллекции Кало… Сон наяву, явь во сне! — в душе садовод, консьерж вновь погрузился в дрему, полную лепестков и аромата.
Было в грезах стража что-то насильственное, чуждое обычному сну. Но Пин-эр слишком торопилась. Лестница! Вверх! Семь-восемь ступеней, затем — поворот…
Не получилось — ни вверх, ни налево. Она замерла на середине лестничного марша. Не пройти — занято. Стоит: огромный, широкий, мощнорукий. Человек-гора. Лица не разглядеть — смутная тень вместо маски.
— Фроляйн!..
Гора тяжко сопела. По-доброму, сочувствуя.
— Не надо, фроляйн. Там опасно. Там стреляют.
Пин-эр поняла — слова были короткими и простыми. Они не обманули. Обманул голос. На миг почудилось, будто простодушная Гора и в самом деле испугалась за странно одетую незнакомку. Наивный здоровяк-парижанин; высокая, крепкого сложения мадемуазель…
…Парижанин?! Отчего же — «фроляйн»?
За три с половиной месяца, проведенных в море, на палубе «Сюзанны», Пин-эр запомнила много новых слов. Но это — не из языка болтливых франков! Ложь открыла свое лицо — круглую, пятнистую луну в тени облаков. Уже все зная наперед, девушка отступила на шаг, будто соглашаясь с непрошеным доброхотом.
Склонила голову, благодаря за участие.
Удар был рассчитан на быка. Хорошо, что она стоит ниже обманщика. В пах, в «нефритовый жезл», кулаком — чтобы наверняка, сразу. Пусть туша, захлебнувшись воплем, лавиной сползет вниз, по ступенькам, к храпящему во сне консьержу.
Пусть туша, захлебнувшись воплем, лавиной сползет вниз, по ступенькам, к храпящему во сне консьержу. Пусть тому привидится поверженный местный божок Го Ли-аф на ложе из пионов!
Вэй Пин-эр, дочь наставника императорских телохранителей, все рассчитала точно. Она не ошиблась, просто чуть-чуть опоздала — на полвздоха, на взмах ресницами. Гора успела повернуться — тоже еле-еле, самую малость, но этого хватило. Удар пришелся в бедро. Били не человека — быка, но гора устояла.
Колыхнулась, гудя с искренней заботой:
— Не ушибли руку, фроляйн? Мы не успели предупредить… Наши кости очень-очень твердые. В этом нет нашей вины, это все проклятые врачи, не к ночи будь помянуты. Мы не представились, извините. Называйте нас Ури — это, конечно, прозвище, но из-за мерзких докторишек…
Если бы Пин-эр не торопилась, она зарычала бы. Завыла, вскинув голову к мрачному, утонувшему во тьме потолку. Бой утратил смысл. Чудище по прозвищу Ури можно победить. Гору можно срыть, пробить в ней туннель, прорваться… Но драгоценные яшмы-секунды растрачены впустую. Поздно!
Кто убит — убит. Кто ушел — ушел.
Оставалось одно — вернуться на площадь, к друзьям, неся тяжкий груз поражения. Там она нужнее. Но сперва — поклониться горе.
Спасибо за науку.
Возле столиков — откричали. Парижан, как и любых других горожан, легко испугать пальбой. Но — и в этом отличие от «любых других»! — очень ненадолго. Слишком велика привычка. Здесь стреляли с завидной регулярностью. Кровь на мостовой никого не удивляла. Два года тому под пушечный лай свергли короля Карла, шесть месяцев назад Национальная гвардия разрядила ружья в мятежную толпу. Говорят, на днях намечается очередное побоище. Дикари-инсургенты из социалистических «секций» грозятся Париж дотла спалить — в прах, в пепел!..
…Неужто весь? И Лувр не пожалеют? Весь, уверяем вас! С Буа де Булонь. А тут — шесть пуль, ерунда. Хорошо, мадам-месье, один раз вскрикните: «Ай!» Для слишком впечатлительных: два раза — «ой!». И хватит. Живы? Живы!
— Полици-и-я-я-я-я!..
Стражи порядка гуляли где угодно, только не здесь. Как и врач — к которому тоже взывали, хоть и с меньшим пылом. Пострадали, не считая разбитых окон, двое. Смешно сказать! — двое. Очень подозрительный иностранец и…
Женщина лежала без движения. Дышала — кровь пузырилась на губах, искаженных болью. Пальцы с длинными, ярко-красными ногтями царапали грязный булыжник. Скрип — ужасный, доводящий до истерики.
— Доктора! Доктора-а!
Время текло из вскрытых жил. Зеваки, видавшие виды, в мыслях сочиняли восхитительно-страшные байки. «…На моих глазах, бедняжка!.. простонала напоследок и угасла, как свеча. Красавица…»
— Помогите, князь!
Одной рукой Эрстед пытался затянуть узел самодельной повязки на ране. Не получалось. Волмонтович без лишних слов взялся за концы тряпки, потянул. Есть! Сломанная кость мозжила, в висках набатом стучала кровь. По телу катился озноб — авангард грядущей горячки.
— Что с ней?
Отвечать князь не стал ввиду полной очевидности ответа. Сейчас его занимало совсем иное. Они в ловушке — в каменном мешке, под небом, желтым от фонарного газа. Надо уходить — немедленно, бегом, не тратя времени на умирающую даму, которой нужен не врач, а священник.
Тем более, ни врача здесь, ни кюре.
— Я… Я посмотрю.
.. Я посмотрю.
Эрстед хотел склониться над раненой, но князь не позволил. Вернул на нос чудом уцелевшие окуляры; прислонил к столику трость, бесполезную в данном случае. Присел на корточки рядом с женщиной в маске.
Коснувшись шеи — там, где синел ручеек вены, — он ощутил ровный, еле заметно пульсирующий холод…
— Добро пожаловать домой, братец!
Черные губы взорвала усмешка. Пальцы, изящные и тонкие, сжали руку князя. Вцепились в запястье — не отодрать! — красные ногти. Волмонтович вздрогнул, словно его обожгло пламенем, рванулся назад; поднял вторую, свободную, руку, защищая лицо. Но удара не последовало. Пальцы-клещи усилили нажим, ослабели, разжались; отпустили…
Сгинули.
Осталась лишь боль от нелюдского захвата.
Боль осталась, но что-то исчезло. Князь попытался сообразить, что именно. Не успел. Порыв ледяного ветра взметнул ночь, как осеннюю листву. Женщина вскочила — бурая корка на лице, вечернее платье испорчено, пронзено шальной пулей напротив сердца. В пальцах, будь они прокляты, — браслет.
