— …ты — свидетель. Передай нашим… Глупо умирать от своей пули, да? Думал перейти — не вышло… Национальную гвардию даже не предупредили!.. мы ничего не знали… Огюст! Меня считают убийцей Галуа. Не хочу уходить Каином! Мы поссорились — из-за Стефании дю Мотель. Хлебнули лишку, увлеклись. Не помню, кто кого вызвал первым…
Мертвец рассказывал о мертвеце.
— Наутро опомнился, прибежал к Эваристу. Объяснились, обнялись… Чушь! бред!.. У Стефании жених, учитель, на нас она и не смотрела… Огюст! При нашей ссоре присутствовал еще один человек. Член Общества, дальний родственник Стефании… он сказал, что должен… обязан защитить честь семьи…
Голос превратился в хрип. Простыня сползла вниз, открывая изодранный мундир. Гвардеец Дюшатле, друг Галуа, не желал уходить в вечность — Каином.
— Я узнал… поздно… в ночь перед дуэлью я…
Громыхнул залп — близко, за углом.
— Возьми у меня газету — там статья…
Второй залп.
— …Пеше д’Эрбенвиль…
«Синие» строились. Теперь они были не одни — из переулка подтягивались новые вояки, сине-красные. Мундиры с шитьем, штаны — яркой киноварью. Ровный шаг, холодный блеск штыков — «линейцы».
Армия.
— Конец, — шепнул Делоне, приподнявшись на локте. — Выживешь, Огюст, узнай, кто нас подставил. И насчет Галуа узнай. Мне — не успеть. Нет времени.
Шевалье пожал плечами: у всех нас, дружище, нет времени. Газета со статьей лежала в кармане — «Шаривари», вчерашняя. Он успел лишь скользнуть взглядом по заголовку. «Ужас предместий» — хуже, чем «Сена кишит трупами»!
«…И убийца не раз являлся ей в снах!»
— Александр сказал, что не стрелялся с Эваристом. И назвал имя: Пеше…
— Д’Эрбенвиль, — кивнул Делоне. Вид противника словно добавил умирающему сил. — Я давно к нему присматривался. Аристократ, богач, бретер — что такому делать в Обществе?
Странно, но именно сейчас, когда до гибели оставалось две сотни шагов и две сотни секунд, Огюст успокоился. Смерть, ради встречи с ним надевшая красивую форму, была не здесь, не в тесном коридоре Обри-ле-Буше, залитом кровью. Между жертвой и палачами выросла стена: каменная? стальная? — хрустальная. В уши ударил звон памятных колокольцев. Стены домов взметнулись погребальными стелами; ангел, знаток алгебры, снизошел к гостю, заблудившемуся среди могил.
Это бедный шевалье
В нашу компанию, к Маржолен,
Это бедный шевалье,
Гей, гей, от самой реки…
Страх остался далеко — среди надгробий Монпарнаса, у разбитой баррикады Сен-Дени. Нет, Огюст не превратился в мудреца. И душевных сил не обрел. Ушибы и ссадины тоже болели по-прежнему. Но он вдруг понял: Время — с ним, и бояться незачем.
Но он вдруг понял: Время — с ним, и бояться незачем.
«Снежинка повернулась вокруг оси — и осталась неизменной».
Мысль показалась вполне здравой. Если не суетиться, считая мгновения, — все успеешь. Выжить. Помочь друзьям. Найти убийц. Газета, которую дал ему Дюшатле, — лишь одно из звеньев. Цепь коротка — накрутим ее на руку, осторожно потянем…
Версий три — как и подозреваемых. Первый лежит у стены, исклеванной пулями, под грязной простыней. Прости, Александр! — и прощай. Второй — Пеше д’Эрбенвиль, знатный бретер. Третий… Мягкая ладонь коснулась плеча, тронула перстами колокольчики. Те ответили веселым перезвоном:
К дочке нашей он спешит,
В нашу компанию, к Маржолен.
К дочке нашей он спешит,
Гей, гей, от самой реки!
Шевалье улыбнулся. Вертись, снежинка! Мы все успеем — и найти убийцу, и покарать заказчика. «Нашего врага зовут Эрстед. Андерс Сандэ Эрстед…» И ты, загадочный Эминент, не спрячешься в электрическом огне. Много вопросов, мало ответов…
Разъясним! — и оформим.
— Сцена готова, — прохрипел Делоне. — Последний акт. Гвозди Иисусовы! Командуй здесь Виктор Гюго…
«Гюго? А что, этот мог бы! С Дюма на пару. Эрнани в Нельской башне ».
— …я бы произнес вдохновенную речь о том, как сладко умирать за свободу. И все бы героически погибли — в мучениях, с длинными монологами. Занавес, овация, в зале — аншлаг…
— И двойной гонорар, — согласился Шевалье.
Он помолчал и добавил:
— Сволочи!
Трагическая сцена готовилась принять заскучавших актеров. Улица, мундиры цвета свежих кровоподтеков — две шеренги, острия штыков. Растоптан, лежит флаг — трехцветный с золотом. Переулок налево, переулок направо. Узкие, словно норы. Дальше — еще два. Совсем щели, с трудом разглядишь.
Огюст мысленно признал свою неправоту. Зря он обругал восторженных «романтиков»! Их дело — сказки писать. Для баррикад иные нужны. Простите, граждане сочинители! Со зла сболтнулось.
— Ты видишь… ты видишь, Огюст?!
— Переулки? Да. Ждем атаки, идем в лоб, прорываем строй. Режем и давим всех, кто ближе, — и разбегаемся. Заборы низкие, есть проходные дворы…
Три года назад, накануне Июльского восстания, он, в ту пору ученик Нормальной школы, оббегал весь старый центр — от Ситэ до Монмартра. Изучил до мелочей: дворы, заборы, входы в городскую Клоаку, спуски к реке.
Тогда не пригодилось.
— Знаешь, Виктор, — он понимал, что Делоне останется здесь, на куче хлама, носившей гордое имя «баррикады». Тащить умирающего, идя в рукопашную, не рискнет никто. — Я у Дюма вычитал одну байку. При Старом режиме в тюрьмах было правило: во время побега каждый думает только о себе. Это не эгоизм. Это — единственный способ спастись. Россыпью, во все стороны, не оглядываясь. Галуа, чудак, мне это пытался обосновать математически. Зачем? И так понятно.
— Тра-та-та-та-та! — сказали барабаны.
— В штыки! — ответила баррикада.
3
Квадрат крыльца. Шестнадцать ступеней — черных и красных вперемешку. Мрак-пожар, мрак-пожар — в глазах рябит. Дубовая дверь, молоток на медной цепочке.
Что еще?
Глухие стены. Ряд окон-бойниц — высоко, под крышей. Массивная скамья врезана в толщу камня. Левее — наглухо запертые ворота: завитушки из бронзы, допотопное рококо. Огюст Шевалье, внук якобинца, с пониманием кивнул. Предместье Сен-Жермен, улица Гренель.
«Аристо» — недорезанные.
В полночь девушка придет
В нашу компанию, к Маржолен.
В полночь девушка придет,
Гей, гей, от самой реки…
Песня не отпускала весь день, до заката. Он не противился — мурлыкал еле слышно. Поется — значит, жив. Позже вспомним, помянем погибших, возьмем за глотку тех, кто толкнул безоружных под картечь. Время с ним, его хватит на все. Отчего не спеть? Хотя до полночи — далеко, и не девушка придет от реки, в нашу компанию, а он сам явится к девушке.
Спасибо приятелям-грузчикам с кормилицы-Сены — не подвели. Ни о чем не спрашивая, помогли смыть кровь с лица и рук. Достали штаны и куртку, дали поспать пару часов под рваным парусом.
За твоей душой спешит
В нашу компанию, к Маржолен,
За твоей душой спешит,
Гей, гей, от самой реки…
Огюст смерил взглядом тихий, словно затаившийся особняк. Пнул каблуком нижнюю ступень — черную. Век бы сюда не ходить — ни в Сен-Жермен, заповедник Старого режима, ни в этот дом… Вспомнилось название — особняк Де Клер.
Номеров здесь не признавали.
Черный-красный, ночь-день. Потревоженный молоток глухо ударил о металл. Шевалье с опозданием сообразил, что в его нынешнем наряде не входят с парадного крыльца. Особенно когда стрельба еще не стихла. Сейчас погонят прочь или полицию кликнут…
