Огюст не слушал. Кошмару не затмить прекрасное видение. Париж Сен-Симона под синим небом: золото льется сверху, серебро встает снизу. Развернулись во всю ширь проспекты, кишащие странными фиакрами; зелень бульваров, квадраты площадей. Вот и люди — те, ради которых…
…Бурая каша вытекала из кастрюли, забытой на огне. Бурлила, вскипала пузырями, разливаясь по городу-мечте. Мелькнул лоскут кожи, утыканной иглами. По чистой, гладенькой мостовой ползло, извиваясь, бородавчатое щупальце. Бесформенные обрубки, сохраняя омерзительное сходство с человеческими фигурами, грибами-поганками восставали из булькающей жижи — и вновь опадали, сливаясь с ней.
В уши ударил звук — чавканье и шипение.
— Гряду-щ-ще-е-е! Приш-ш-шло-о!
— Если бы я умер в 1796-м, Огюст… Если бы вас убили вчера — мы оба умерли бы счастливыми. Правда?
— Приш-ш-шоединяйша-а-а, Ш-ш-шевалье-е!..
— Жить ради Грядущего… Что может быть прекраснее?
В голосе Адольфа фон Книгге не крылось насмешки.
Только печаль.
2
Ночью прошел слабый дождь.
Подошвы скользили по мокрой траве. Приходилось следить за каждым шагом, чтобы не плюхнуться носом в грязь. «Славный денек для поножовщины!» — мрачно усмехнулся Огюст Шевалье. Старые башмаки, в которых он ушел из дома, сослужили хорошую службу. Пусть дураки смеются: мол, трущобный франт… Зато толстая, шершавая кожа подметок и каблуки, подбитые ребристыми подковками, послужат в драке куда лучше изящных туфель с пряжками.
.. Зато толстая, шершавая кожа подметок и каблуки, подбитые ребристыми подковками, послужат в драке куда лучше изящных туфель с пряжками.
Нам достатком не хвалиться…
Последние шесть франков он потратил на фиакр. Кучер заломил двойную цену, упирая на раннее время и дороговизну овса. Одалживаться у баронессы решительно не хотелось. Ладно, наскреб по карманам, рассчитался. Деньги — прах, с голоду не помрем.
Главное, ноги свежие.
«Ноги должны быть свежими, малыш, — учил дедушка Пако, сосед семейства Шевалье в Ниме. — О, ноги! Если мужчина считает себя navajero , он дерется с ловкостью мавра, отвагой тореадора и грацией танцора фламенко! Ну-ка, пойдем на задний двор…»
Дедушка Пако, для своих — Пако Хитано, был из андалузских цыган. Сбежав из Испании, где по нему плакала виселица, он осел в Ниме еще до рождения Огюста — и открыл оружейную мастерскую. Навахи Хитано славились далеко за пределами города. От клиентов отбою не было. Складной нож, на стали которого скалилась волчья морда — клеймо дедушки Пако, — ценился вдвое против любого другого.
В мире не нашлось бы такой навахи, которую старик не сумел бы изготовить. Гигант-навахон, в раскрытом виде подобный рапире. Салва Вирго — крошечный Страж Чести, скрытый за подвязкой женского чулка. Севильяна с лезвием в виде «бычьего языка». Serpent, Arlequin, de muestra; с двумя клинками, с тяжелым шариком на конце рукояти…
«Ножевой бой, малыш, — грязный бой. Честь мужчины — смерть врага. Остальное придумали умники и герои. Первые — трусы, вторые — дураки. Плюнь врагу в лицо. Брось в глаза горсть табака. Табак с перцем? — еще лучше. Оскорби гордеца, испугай малодушного. И шевели, шевели свой нож! Пусть они видят клинок, а не тебя, ядовитого el nino navajero …»
— Доброе утро, господа!
Его ждали. Хмурый, злой, как сатана, Пеше д’Эрбен- виль расхаживал у кромки воды, завернувшись в плащ. Ответить на приветствие он и не подумал. На лице бретера читалось острое желание покончить с дуэлью самым быстрым образом. Зато секунданты получали очевидное удовольствие. Не каждый день судьба расщедривается на такой подарок — участие в оригинальнейшем поединке!
Будет, о чем рассказать друзьям…
Газетчик Бошан строчил в блокноте, готовя заметку сразу для двух рупоров общественного мнения — лояльной «Le Moniteur» и оппозиционной «Le Courrier francais». Лицо толстяка раскраснелось, взор пылал огнем вдохновения. Казалось, он сочиняет любовное послание в стихах, а не репортаж.
«Ну конечно! — с сарказмом подумал Шевалье. — Суммарный тираж в шесть тысяч куда лучше любой из половинок этой цифры! И гонорар — сообразно. Всю жизнь мечтал попасть в поле зрения прессы…»
— Рад видеть вас в добром здравии! — с преувеличенным радушием поклонился Люсьен Дебрэ, секундант д’Эрбенвиля. Он явно смущался грубым поведением бретера и, как дипломат, желал смягчить ситуацию. — Господа, прежде чем начать дуэль, я хочу предложить вам…
— Исключено, — буркнул д’Эрбенвиль.
Сбросив плащ и оставшись в одной рубашке, он стал тщательно обматывать плащом левую руку. Чувствовалось, что за выбором подходящего «щита» Пеше провел не меньше половины ночи. Складки получались красивые, в римском стиле.
— Что — исключено? Я еще ничего не предложил…
Дебрэ растерялся. Молодой чиновник, в конце карьеры видящий себя министром, он готовился к выступлениям заранее.
И терпеть не мог, когда его перебивали.
— Вы хотели предложить нам помириться, — разъяснил Шевалье, приседая, чтобы согреться. — Мой противник отказался. Полагаю, он — ясновидец, и предугадал содержание вашей речи. Тысяча чертей! Мне никогда не случалось драться с ясновидцем. Полагаю, это увлекательно…
Д’Эрбенвиль побагровел:
— Чтобы предвидеть вашу смерть, не надо ходить к гадалке!
Шевалье оставил его реплику без внимания. «Оскорби гордеца…» Да, дедушка Пако. Ножевой бой — грязный бой. Даже если он называется дуэлью. Пусть один из секундантов носит монокль в черепаховой оправе, а второй скрипит карандашиком, сочиняя бойкие статейки — от этого грязь не станет чище.
— Я захватил пистолеты, — Бошан на миг оторвался от блокнота. — На всякий случай. Господа, право, это глупость! Неужели вы станете резать друг друга, словно пьяные матросы в кабачке? Обменяйтесь благородными выстрелами, и отправимся пить вино!
— Спасибо за заботу, — кивнул Шевалье. — Но я настаиваю на ножах. Благородство — не мой конек. Впрочем, если д’Эрбенвиль боится испортить красоту…
Выпад достиг цели.
— Оставьте, Бошан! — сверкнув глазами, бретер выхватил кинжал из ножен. — Этот наглец желает, чтобы я разделал его, как отбивную? Хорошо, он получит все, что хотел. Хватит тянуть время! У меня в полдень назначено свидание. Начинайте!
Не возражая, Огюст Шевалье сбросил куртку, отдав ее на хранение газетчику. Тщательно застегнул ворот рубашки, вызвав град насмешек со стороны д’Эрбенви- ля. Затем, не торопясь, достал из-за пояса наваху и раскрыл ее.
Кр-р-рак! — громко скрежетнул нож.
— Я читал, — с видом знатока обратился Бошан к Дебрэ, — что такой механизм разработали по заказу полиции. Он затруднял работу наемным убийцам. Раскрыл нож, и жертва сразу слышит, что в кустах прячутся los banditos …
— Они что, идиоты? — удивился дипломат.
— Кто? Жертвы?
— Убийцы! Зачем им приобретать такие… э-э… шумные ножи?
— Не знаю, — смешался газетчик. — Все так пишут.
Шевалье не стал объяснять секундантам, что зубчатое колесико позволяет фиксировать клинок в любом промежуточном положении, защищая пальцы — и даря возможность делать кое-какие трюки. Пусть думают, что хотят. Вон, д’Эрбенвиль и вовсе содрогнулся, услышав скрежет, словно ему уже вбили гвоздь в крышку гроба.
Сняв шляпу из плотного войлока — такие в Ниме носили погонщики мулов, — Огюст накрыл ей левую руку, забрав края в кулак. «Дедушка Пако обожал шляпы, — вспомнил он. — Собрал целую коллекцию. Даже в сортир ходил с покрытой головой. А к плащам относился с подозрением. Тяжело, говорил, жарко и прыгать труднее…»
