— Извиняй, отче! Дай, скуфейку подыму…
— Угомонись, окаянный! Языком излагай…
Мацумура был обучен воевать с ветряками. И зря времени не тратил. Прыжок, удар палкой по рукам наставника — и вот шест валяется в грязи, а Вэй Бо стоит безоружный. Тут, значит, и сталось наиважнейшее.
— Позор! Срам, отче!
— Какой срам!
— Стыдобища…
Вместо того, чтобы поднять шест и насовать вредному ученичку под микитки, наставник Вэй начал хохотать. Насмеявшись всласть, он кинулся к «рюкюну» — хвалить, обнимать, целовать в уста сахарные.
— Дарить пряники печатные… Спирька!
— Чего?
— Заканчивай былину!
— А она ему в рожу — тьфу! Ка-ак харкнет…
— Кто? Кому?!
Неведомая «она» перепугала отца Аввакума. Неужели Спирька таки рехнулся? Или это он про смерть? Выходила смертушка костлявая, в рожу добру молодцу поплевывала… К счастью, монах ошибся. Все участники забавы остались живы-здоровы. А загадочной дамой оказалась дочь наставника Вэя.
Девица разделяла мнение пономаря Спиридона — про срам, который стыдобища. И плюнула — не в лицо, тут Спирька заврался, а под ноги отцу, когда тот вернулся домой. На глазах у соседей, зевак и гвардейцев, сопровождавших наставника.
— Брехня! — усомнился отец Аввакум.
— Чистая правда!
— Не верю! У китайцев почтение к родителям на первом месте! Отец сына обокрал — доброе дело сделал! Сын на отца-злодея донес — смерти повинен! А ты мне — дочь, мол.
..
— Обижаешь, отче! Аз есмь Спиридон Елохин…
— Знаю я, кто ты аз есмь!
— Собаки брешут, а я…
Оскорблен в лучших чувствах, Спирька натянул малахай, запахнул шубу и собрался идти вон. Отец Аввакум его не удерживал. История, рассказанная пономарем, закончилась пшиком. Ну и слава богу. Даже если Спирька не соврал…
Ладно, плюнула дура-девка. Осрамила родного батюшку. В сердцах чего не сделаешь? Возьмет батюшка плетку, разъяснит дурище, какова она — дочерняя любовь. Выдаст замуж — и с глаз долой. Посольство уедет, драка на площади забудется. Конец — делу венец.
Монах не знал, что ошибается.
Этой сказке был определен иной финал.
4
— Вы не правы. Это и есть алюминиум.
— Ложь! — взорвался секретарь. — Обман! Фокусы!
— Терпение, мой друг, терпение, — от обращения «мой друг» секретаря перекосило. Это доставило Эрстеду удовольствие. — Мне нужен тигель. И пусть раздуют горн.
Плавка не заняла много времени. Алюминиум плавится при низкой температуре — шестьсот градусов по шкале Цельсия, перевернутой Штремером. Вскоре датчанин щипцами извлек тигель из горна и водрузил на асбестовый коврик.
Китайцы сгрудились вокруг, с благоговением разглядывая серебристую каплю на дне тигля. Еще не веря до конца, Лю Шэнь поддел застывший металл «ложкой», окунул в воду, охлаждая; изучил образец, взвесил на ладони…
— Я восхищен! Не думал, что удостоюсь чести знакомства со столь выдающимся мастером. Это «серебро Тринадцатого дракона»!
— Вы уверены? — упорствовал секретарь.
— Да! И теперь обязан продемонстрировать наш способ получения благородного металла. Господин Эр Цэд показал нам блестящий пример доброжелательства. Могу ли я ответить черной неблагодарностью? Покорнейше прошу вас следовать за мной.
Лю Шэнь направился к закрытой двери, украшенной росписью. Но случилось невероятное: секретарь заступил старцу дорогу.
Далее началась безобразная сцена. Эрстед не любил присутствовать при скандалах — но, увы, пришлось. Начальник и секретарь поменялись ролями. Молодой человек орал на Лю Шэня, как фельдфебель — на проштрафившегося солдата. Искаженное от ярости лицо пылало багровыми пятнами. Изо рта брызгала слюна.
Юнец превратился в демона.
Зато господин Лю Шэнь вдруг сделался до чрезвычайности спокоен. Такой покой устрашал. Старик молча слушал, вежливо улыбаясь. Проклятье! — он наслаждался ситуацией. От цзиньши веяло смертельной опасностью. Казалось, фениксы вот-вот сорвутся с халата «продвинутого мужа» и сожгут дерзкого нахала.
«Это его сын! — внезапно понял Эрстед. — Клянусь распятием, юнец — Лю-младший!»
Сходство обоих лишь сейчас бросилось в глаза. Такие похожие и такие разные… Сын кричит на родителя? Скорее Хуанхэ повернет вспять свои желтые воды, а лаовай унаследует престол Сына Неба! Только что секретарь униженно кланялся цзиньши, распекавшему его, потом — шептал на ухо, устанавливая хрупкое равенство, и теперь — заступил дорогу?!
И впрямь Китаю грозят войны и разруха, если колеблются вечные устои…
Полно, да секретарь ли юнец? Шпион? Доноситель? Человек Тайной канцелярии? Насколько далеко простираются его полномочия? И почему Лю Шэнь так спокоен?
С Тайной канцелярией шутки плохи.
«Утес и обезьяна», — пришло на ум сравнение. Сказался местный колорит: в Дании подобный образ вряд ли посетил бы Эрстеда. Из криков секретаря он не понимал ни слова: тот перешел на манчжурский. Утес треснул, раскрыв узкую расщелину рта. Прозвучала одна-единственная фраза — короткая, как оскорбление.
Это окончательно вывело обезьяну из себя. Животное попыталось вцепиться в утес — и, споткнувшись на ровном месте, грохнулось на пол.
Отчего секретарь упал, осталось для Эрстеда загадкой. Секундой раньше юнец тянул руки к цзиньши — и вот лежит на полу. А рядом скромно моргает лаборант — невзрачный заморыш, тот, что раздувал для гостя жаровню. Упал секретарь на диво удачно: ничего не разбил, и сам тоже остался цел. Юнец шипел какие-то угрозы, но вставать не спешил. Видимо, опасался снова упасть, и на сей раз — с тяжелыми последствиями.
Лю Шэнь обогнул лежащего, слегка приподняв полы халата. Так обходят весной грязную лужу. Эрстед последовал за цзиньши. Расписная дверь открылась — и закрылась за их спинами.
Здесь было жарко.
Эрстед порадовался, что избавился от редингота, — упарился бы за минуту. Большую часть помещения занимали тринадцать огнедышащих — нет, не драконов! — печей. Вокруг них кипела работа. Обнаженные по пояс китайцы в фартуках трудились, как муравьи. Плечи и лица лоснились от пота, в глазах плясали багровые отсветы пламени. Окажись здесь отец Аввакум — перекрестился бы.
Чем не геенна огненная?
— Тринадцатый дракон — дитя грязи и огня, — объявил Лю Шэнь. — Взгляните на эту картину.
Всю заднюю стену занимало полотнище со знакомым рисунком.
— Красный карп поднимается из низовьев реки, плывя против течения. Ему нужно совершить восхождение к Вратам Могущества, дабы превращение состоялось.
«Восхождение, — понял Эрстед, — процесс восстановления металла из соли или окисла. Что ты за рыба — «красный карп»?..»
— Лотосы освещают карпу путь, разгораясь ярче по мере продвижения к верховьям. Два спутника движутся рядом: черный угорь и белый феникс, восставший из золы. Когда красный карп проходит Врата, из него рождается Тринадцатый дракон. Чешуя — серебро, суть — благородство, и стихия — небо.
Метаморфозы, поэтично описанные Лю Шэнем, были изображены на рисунке. Это давало общее представление о процессе. Но датчанина интересовала конкретика. Что с чем смешивается, в каких пропорциях, до какой температуры нагревается…
Двое работников растирали в ступках порошки: красный, черный и белый. К лаоваю они отнеслись с равнодушием. «Наше дело маленькое», — читалось на лицах.
— Разрешите? — Эрстед протянул руку к ларцу с красным порошком.
