— Андерс Сандэ Эрстед. Вы его знаете?
Баронесса задумалась, потерла запястье, словно унимая боль.
— Видела один раз. Завидую его друзьям.
— А врагам?
— Не слишком. Впрочем, сие уже не важно. Эту ночь Андерс Сандэ Эрстед, как мне кажется, не переживет. А у нас с вами иные заботы.
Дальше шли молча.
4
На кухню его не отправили.
Госпожа Вальдек отвела «родичу» комнату, заставленную роскошной мебелью в стиле позапрошлого царствования.
Темный шелк обоев, Ватто с Фрагонаром на стенах, наборной штучный паркет — и ни одной книги. Что взять с аристократов? Чтение, впрочем, имелось. Заметка из «Шаривари» — и еще кое-что, ради чего пришлось тайком заглянуть на остров Ситэ, в университетскую лабораторию.
Он нарушил приказ — впервые в жизни, если не считать съеденного, несмотря на строгий мамин запрет, варенья. Подчиняться не любил, но, если уж соглашался — выполнял все до точки. Директория Общества распорядилась: всем, кто в эти дни взялся за оружие, немедленно покинуть Париж. Огюсту Шевалье, командиру баррикады Сен-Дени, предписывалось уехать из страны — минимум на полгода. Арест погубил бы не только его, но и многих других.
Король-Гражданин не щадил инсургентов.
Огюст решил остаться. Все понимал, со всем соглашался, не пытался спорить. Просто вдруг понял, что сам может отдавать приказы. Его война продолжалась.
Снежинка-маяк вела за собой.
«Дорогой Огюст! Мои главные размышления были направлены… к трансцендентному анализу теории неопределенности… Но я не имею времени…»
Шевалье провел ладонью по лицу, осторожно дотронулся до кипящего болью виска. Галуа не в первый раз помянул Время. Спешил? Но это не помешало Эваристу исписать целую кипу бумаги. Перечитать, многое исправить, разложить по конвертам. «Не имею времени…»
Почему?
Пробравшись в Университет, он достал из тайника бумаги Галуа. Читать думал завтра, на холодную голову. Но, проснувшись среди ночи, решился — и зажег свечу. Разбудил его сон — липкий, странный, как и все, что случилось за последние дни.
Он помнил каждую мелочь.
…По улице Обри-ле-Буше медленно, не спеша шагали мертвецы. Первым хромал усатый старик в незнакомой форме, волоча за собой древнюю аркебузу. За ним ковыляли, тараща слепые бельма, утопленники в рваных бушлатах. «Жабо» из водорослей, лица изъедены рыбами. Следом, будто лава Везувия, пузырилась бурая каша — бурлила, лилась по щербатому булыжнику. Мелькнул лоскут кожи, утыканной иглами; в переулок уползло, извиваясь, бородавчатое щупальце.
Мертвецы шли на штурм баррикады.
Страха не было — лишь омерзение. И бессонница. Огюст плеснул в лицо воды — рукомойник стоял в углу; обтерся полотенцем, сел к столу. Голова трещала, боль расползалась, как дурацкая каша из кошмара. Но он с упрямством фанатика продолжал разбирать строчку за строчкой.
«Из всего изложенного видно большое различие между присоединением к уравнению одного из корней некоторого вспомогательного уравнения и присоединением всех корней. В обоих случаях группа уравнения…»
Он не понимал, не понимал, не понимал…
Снежинка упала к черному горизонту.
Погасла.
Сцена вторая
Иуда по кличке Топаз
1
Жил-был гномик.
Родился он маленьким-маленьким, но с очень большими ступнями, поэтому когда начал ходить, то стал даже не топать, а шмякать.
Шмяк-шмяк-шмяк!
Шмякал он по улицам и площадям славного города Марселя. В этом имелось крупное неудобство: гномикам положено жить не в жарком Провансе, а в уютной холодной Скандинавии. Там не будут дразнить одноклассники, таскать за уши злые учителя, обижать знакомые девчонки. И папаша, в прошлом — торговец, а после разорения — нищий ремесленник, любитель скрасить вечерок бутылкой красного, не захочет по пьянке браться за ремень.
Подрос гномик, о жизни подумал — и пошмякал на север, ближе к холоду.
Подрос гномик, о жизни подумал — и пошмякал на север, ближе к холоду.
Шмяк-шмяк!
Дошмякал до Парижа, да там и остался — понравилось. Обижали меньше, уважали больше. Гномик стал писать статьи, книжки, газету основал, но все ему было мало. Захотелось крошке-марсельцу в министры. Повезло — кто-то дверь в министерскую приоткрытой отставил. Гномик в щелку — шасть! И прямиком к пустому креслу.
Шмяк!
Кресло, правда, оказалось не слишком мягким — в нем сидели не министры, а их верные товарищи-заместители. Поерзал гномик тощим задом, расстроился, но решил обождать. Сегодня — товарищ, завтра — министр, а там, глядишь, и премьер. Гномиковы друзья твердо обещали заказать новое кресло и к осени доставить в Париж. Так что славное житье марсельцу выпало. Выше ростом он не сделался, зато научился держать нос по ветру — и задирать его к небу.
А уж шмякал по-великански! — Сена из берегов выходила.
Еще была у гномика слабость. Любил он пару раз на день заглянуть в Университет. С одной стороны, приятно на профессоров в мантиях посмотреть. С другой — надо же и ученым мужам дать возможность им, гномиком, умником-красавчиком, полюбоваться! Когда он спускался по чудо-лестнице, что в Ректорском корпусе, шум был такой, словно допотопные чудища из лаборатории Жоржа Кювье ожили и в пляс пустились.
Беги, народ! Спасайся, кто может!
Не малыш-коротыш — сам Левиафан шествовать изволит.
— Здорово, земляк! — улыбнулся Огюст Шевалье, заступив гномику дорогу. — Давненько не виделись!..
Луи Адольф Тьер, депутат Палаты, так и замер с ногой, занесенной над ступенью. Давненько! И не виделись, и не говорили. А уж земляком его, товарища министра финансов, точно никто не называл. «Превосходительством» величали, кланялись, шляпы-цилиндры снимали при встрече.
Разорву! Задушу! Растопчу!
Вспыхнули лютым гневом гномьи глазки.
— Что? Земляк?! Наши марсельцы ваших нимчан без соли ели. Одной левой делали! Земляк нашелся, плюнуть и растереть! Ним — дырявая бочка…
И подвел итог:
— Здорово, Огюст!
На лестнице торчать — чужое любопытство тешить. Не сговариваясь, отошли в сторонку — в дальний угол широкого пролета, за мраморную статую Разума. Хороша мускулатура у силача-Разума! Дюжину гномиков спрячет — и одного государственного преступника в придачу. Ум за Разум зайдет — и тот целиком укроется.
Тьер дернул тоненькой шейкой, быстро огляделся.
— Спятил, Шевалье! На гильотину спешишь? В сентябре составим новый кабинет, пробьем амнистию. А пока — беги. И своим расскажи!..
Познакомились они в июле 1830-го — горячем, победном. Ученик-школяр Шевалье таскал на баррикаду порох и свинец. Историк-журналист Тьер раздавал прокламации и произносил речи. Пулям не кланялся, не трусил, даже когда залпом снесло шляпу.
Храброго человечка уважали.
Даже теперь, когда они оказались — в прямом смысле слова — по разные стороны баррикад, Огюст знал: не выдаст марселец. Умен, считать умеет, варианты взвешивать. Жизнь — она длинная. Сегодня ты мне пособил, завтра — я тебе пригожусь.
Шесть месяцев назад полиция арестовала Мишеля Шевалье, старшего брата. Озверевший прокурор упорно толкал «инсургента и заговорщика» под нож гильотины. Тьер помог — и деньгами, и с адвокатом-говоруном. Мишель в тюрьме, но из-за решеток возвращаются.
Мишель в тюрьме, но из-за решеток возвращаются.
— Тебя как, «господином» именовать? Граждан нынче к стенке ставят.
