— Моя новая спутница, прошу любить и жаловать. Фрекен Пин-эр из города Пекина.
Мироздание устояло. Излишне впечатлительная свеча устыдилась и погасла. Зала с облегчением перевела дух. Люди же сделали вид, что все в порядке. Гере академик вежливо поклонился. Зануда последовал его примеру.
— Гере Андерсен! Не смущайте гостью, поздоровайтесь!
Ханс Длинный Нос издал клокочущий звук, стараясь отлипнуть от стены. Получилось лишь с третьей попытки. Решив, что терять нечего, он отправился знакомиться. Краешком сознания Торвен отметил, что в свое время лично учил дичка-провинциала, как надлежит подходить к дамам. Голову склонить, лишних слов не говорить, поданную ручку лобызать с чувством, но не чрезмерным.
Нескладной метр дошагал до гостьи. Голову склонил. Лишних слов не произнес. Без спросу, торопливо, как раскаленную кочергу, ухватил изящную ручку. Неудачно изломил девичье запястье…
— Ханс!!!
Закричали втроем: оба Эрстеда и Зануда. Дремавшая Интуиция, она же Скверное Предчувствие, проснулась у всех одновременно.
— А-а-а-а-а-а-ай!!!
Поздно. Длинный Нос уже летел — через всю залу, носом-клювом вперед, распялив руки-крылья и открыв в изумлении рот. Лечу это я, братцы, лечу…
— Ой-й-й-й!..
Паркет был отменно скользким. Стена — кирпичной. Шпалеры — не слишком плотными. Ах, мой милый Андерсен, Андерсен, Андерсен!..
Alles ist hin!
Фрекен Пин-эр из Пекина опустила убийственные лапки. Церемонно поклонилась — трижды. И деликатно изобразила жестами: дескать, не надо ей ничего целовать. Может неверно истолковать порыв.
— О господи! Ханс!..
Эрстед-младший стоял возле поэта, распластанного у стены.
— Чуть закрою глазки — света сколько, света, и гурьбой слетают ангелы ко мне! — деревянным голосом продекламировал князь Волмонтович, большой поклонник творчества гере Андерсена.
И поправил окуляры, сползшие на нос.
3
— Гере Торвен, остановите меня, если в чем-то ошибусь.
Эрстед-старший сцепил пальцы и улыбнулся. Улыбки у академика имелись на все случаи жизни. Нынешняя предназначалась для нерадивых студентов в момент выставления нулевого балла в ведомость. Увидев ее, единицы умудрялись сохранить рассудок.
Не в полной мере, конечно.
— Итак…
Собрались втроем — братья и примкнувший к ним Зануда. Местом совещания избрали «караулку». Гостей отправили отдыхать, милого Андерсена уложили на кушетку, приспособив кусок льда поверх распухшего носа. Самое время подвести баланс.
— За последние дни, братец Андерс, ты умудрился… Считайте, гере Торвен, считайте! Подставиться под пулю — раз. Довести, уж не знаю как, своего князя до дверей прозекторской. Два! Таранить Ратушу, свалив на землю статую архиепископа Абасалона, основателя Копенгагена. Разбить окна в кабинете бургомистра…
Братец Андерс с видом проказника-школяра поднял руку, пытаясь что-то сказать. Но братец Ханс не позволил.
— Привести в мой дом фрекен Фурию из города Бей-Наотмашь, дабы она искалечила надежду датской литературы. И, в придачу ко всем грехам, ты отказываешься меня слушаться! Сколько выходит, Торбен?
— Пять, дядя Эрстед. Если Абасалона с бургомистром объединить.
— Андерс Сандэ Эрстед, гере младший брат… Что вы можете сказать в свое оправдание?
— Ни-че-го!
Полковник встал, повел плечами. Глянул, не мигая — добро б на собеседников, а то в Мировой Эфир.
— Считай, Торбен, считай… Галуа мертв. Мертвы Жан Батист Фурье и Софи Жермен. Волмонтович умирает, и, если ему не помочь, — погибнет без возврата. Таких, как он, даже Ад не принимает… Наивная и крепко битая жизнью фрекен Пин-эр приняла нашего поэта за бойца-наемника, расквасив ему нос. Единственное, что радует — статуя Абасалона. Давно пора. Братец Ханс! Дружище Торвен! Мы опоздали — Филон начал войну. Теперь он не остановится. Война, друзья! И эту войну мы проигрываем…
Молчание. Ни звука, ни вздоха. Даже гоблин в камине закусил черные губы, боясь помешать. Тихо-тихо, тихо-тихо…
— Филон очень уважает своего земляка Карла Клаузевица. Наизусть учит. В Париже он дал авангардный бой — и выиграл. Следующий удар будет нанесен здесь, в Дании. На этот раз — наверняка. Насмерть! Поэтому я рискнул с шарльером. Насколько опередил врагов, не знаю. Думаю, скоро они придут — за нашими головами.
Тихо-тихо, тик-так…
Бац!
Пистолет Великого Зануды ударился о столешницу. Подпрыгнул, блеснул победной медью. Вспомнили? Пригодился? То-то же!
— «Иных фельдмаршалов-растяп спасает Генеральный штаб», — ровным голосом сообщил Торвен, доставая из ящика пороховницу.
— «Ход дел предвидя современный, — согласился академик, — составил я совет военный…»
В этом доме великого Гете знали все. Не стал исключением и гере младший брат. Задумался, провел пальцами по твердому подбородку.
— «Мне кажется по-прежнему разумным, чтоб мы укрыли армию свою в овраге незаметном и бесшумном. Наш выбор оправдается в бою».
— Значит, в Эльсинор?
И — прорвало. Заговорили разом, быстро, торопя друг друга. Голоса, отличные вначале, с каждым мгновением становились все более схожими. Звуки сливались, пулями летели слова:
— Почему в Эльсинор? Лаборатория, запасы, архив, склад… Филон уверен, что доберется первым, значит… Ослов и ученых в середину! Братец, ты нужен в Копенгагене, сиди и пиши письма!.. Королевская канцелярия пишет!.. Нет, старина Торвен, Эльсинор я им не отдам. Прятаться не стану… Инвалидная команда — в штыки!.
. Ерунда, главное — маневры… Банка хоть заряжена? Что значит — «в процессе»? При Ватерлоо Груши тоже был «в процессе»…
Гоблин в недрах камина опомнился и стал подслушивать. Смысл ускользал, отскакивая от мохнатых ушек. Промучившись пару минут, гоблин сдался — и нырнул в угольную пыль. Ну их всех!
— Король узнает — без голов останемся. Хорошо, хоть четвертование отменили… Введут снова — персонально для академиков… Лучше без голов, чем… Волмонтовича довезем? Совсем никакой… А пироскаф на что? Наши датские пироскафы — самые пироскафные… Живьем в Банку залезешь, но чтобы к вечеру!.. Склад, склад береги!.. «Марш вперед, трубят в поход, Смерти волонтеры…» Ты еще «Марсельезу» спой…
— В Эльсинор?
— В Эльсинор!
Хлопнула дверь. Шаги на лестнице — дальше, глуше… Матушка Тишина осмелилась вернуться в свои владения. Заглянула, осмотрелась. Осмелела. Пустая комната, сдвинутые стулья, рухнувшая стопка папок на зеленом сукне.
Тихо-тихо.
— В Эльсинор? — офицер на портрете шевельнул губами:
Не спорю. Место славное для сеч,
Где разгуляются рука и меч.
Старый вояка тоже читал «Фауста».
Сцена третья
Пироскаф «Анхольт»
1
Датчане должны быть благодарны Вильяму Шекспиру — за Гамлета, принца Датского. И незачем трясти старыми пергаментами, доказывая, что подлинная история Амелета, сына Хорвендила, лихого и хитрого викинга, рядом с шекспировской не лежала, не сидела и даже призраком не бродила. Невелика беда — по сравнению с тем, что англичане с собственным Артуром-королем сотворили.
Зато помнят и помнить будут.
Дания, Эльсинор, Гамлет — коротко, а словно целый мир увидел. Шведы, соседи злокозненные, подобного не удостоились, как бы ни пыжились с Карлами Не-Упомнишь-Номеров. И в житейском плане — чистая прибыль. Северное море — обжитой дом. Отчего бы не сесть на корабль да не сплавать прямиком в славный Эльсинор? Не прикоснуться к влажным камням, еще хранящим драгоценное эхо:
