А лишние франки и в Париже пригодятся.
— Что, сами «гости» прийти постыдились? — сощурился папаша.
— Ага, — вздохнул Шевалье. — Совесть замучила.
— Вот так всегда, — ворчал Бюжо, пересчитывая монеты. — Одни напакостят, а другим за них отдуваться. Надеюсь, хоть денежки — не ваши?
— Не мои, — Огюст ничуть не покривил душой.
— Э-э, да вам с лихвой дали! Вот, верните шалунам…
Шевалье не спешил брать «сдачу». Зверский голод когтями вцепился в желудок. Со вчерашнего вечера ни крошки во рту не было… Он шумно принюхался. В животе забурчало, намекая на обед.
— Чем это у вас так вкусно пахнет?
— Баранья поджарка с луком.
— Отлично! Оставьте деньги себе, а мне несите вашу замечательную поджарку. И стаканчик красного…
— Пара минут! Присаживайтесь…
Бюжо удрал на кухню — распорядиться.
— Огюст? Я знал, что найду тебя здесь!
В дверях кабачка стоял Альфред Галуа, младший брат Эвариста — тощий, взъерошенный воробей. На бледном, как у всех Галуа, лице неприятно выделялись синяки под глазами. Должно быть, парня замучила бессонница.
— Альфред? Ты искал меня?
— Да!
— Почему ты кричишь? Что-то случилось? Есть будешь?
Альфред судорожно сглотнул, дернув кадыком:
— Нет. Не хочу. Сначала…
— Не «нет», а будешь, — Огюст вдруг ощутил себя очень взрослым. — Я же вижу, ты с ног валишься. Садись, я сейчас… Мсье Бюжо!
— А? — донеслось из кухни.
— Еще одну порцию! И кружку сидра!
Усадив парня за стол, Огюст заглянул в его черные, лихорадочно блестящие глаза. Кровь Христова! Как он похож на Эвариста, одержимого «бесом математики»! Нет сомнений, что Альфред тоже одержим, но иным «бесом».
— Ну, рассказывай.
Парень замялся. Зыркнул налево, потом — направо. Компания Мерсье подозрений не вызвала. Инвалид кому хочешь баки забьет, тут не до наушничества.
— Я слышал, ты дрался на дуэли! В Жантийи. Это из-за Эвариста?
— Да.
— Ты его убил? Этого мерзавца?!
— Нет.
Надежда угасла во взгляде Альфреда. Жаль разочаровывать юношу, подумал Огюст. Нет чтоб сочинить романтическую историю: умирая в луже крови, злодей раскаялся…
— Я его ранил, и он во всем признался. Да, он работает на полицию. Но он не убивал твоего брата. Хотел, но ему помешали.
— И ты ему веришь?!
— Верю. С ножом у горла не лгут.
— Но тогда… Тогда кто?!
— Это я и пытаюсь выяснить.
— Две поджарки, прошу. Ваш сидр. Ваше «Шато Бессан Сегюр». Я помню, оно вам нравилось. Приятного аппетита!
— Премного благодарны, мсье Бюжо…
Оба умолкли, отдавая должное еде и ожидая, пока хозяин вернется за стойку. «Еще вина!» — заорал из угла Мерсье. Инвалид не был попрошайкой; он даже обижался, когда его пытались накормить. «Я вам не побирушка! Я — герой войны! У меня пенсия! Подите прочь! — капрал Мерсье не нуждается в милостыни…»
Впрочем, для благодарных слушателей делалось исключение. Им Мерсье милостиво дозволял угощать себя винцом. Судя по всему, сейчас был именно такой случай.
— За доблесть наших союзников! — возгласил инвалид, едва папаша Бюжо приволок новый кувшин. — Да здравствует Дания! Вот кто дрался, как орда чертей…
Горка мяса на тарелке Альфреда стремительно таяла. Совершив над собой титаническое усилие, парень отложил вилку. Хлебнул сидра; закашлялся, виновато косясь на сотрапезника.
— Я знаю, Огюст, — бледное лицо порозовело, — ты ищешь их. Я в силах чем-то помочь?
— «Их»? Почему не «его»? Все-таки дуэль…
— Н-ну, понимаешь… — смутился парень. — Само выскочило. Ночами не сплю, думаю: может, эти — добрые самаритяне — в курсе? Жаль, я не успел их расспросить.
— Какие еще самаритяне?
— Которые привезли брата в больницу.
— Ты их видел?!
— Их было трое. Один — высокий, во всем черном; в темных окулярах. Он прискакал за мной верхом. Сообщил, что с братом беда. Мы помчались в больницу. Остальные находились уже в Кошен, рядом с Эваристом. Я их даже поблагодарить не успел — уехали, и все…
— Французы?
— Иностранцы. Черный — русский или поляк. Акцент у него славянский… Второй — постарше, крепкий такой, суровый. Думаю, швед или голландец.
— Кто — третий?
— Женщина. Молодая, в халате…
— В халате?!
— Ну да! Азиатка. Кожа желтая, глазки-щелочки…
…первые подозреваемые в деле Галуа — троица «странно одетых», как сказано в полицейском протоколе, иностранцев. Не то русские, не то поляки, не то вообще японцы…
— Очень интересно… Привезли Эвариста, дождались тебя и уехали, не попрощавшись? Больше ты их не видел?
— Нет.
— Описать эту троицу сможешь?
— Я могу их нарисовать.
— Описать эту троицу сможешь?
— Я могу их нарисовать. Я умею! Я с друзей портреты рисовал. Карандашом. И с брата…
Парень замолчал, надолго припав к кружке с сидром.
— Карандаш у меня с собой, — сухо бросил он, когда успокоился. — Нужна бумага…
— Мсье Бюжо! У вас не найдется…
Через минуту Альфред уже склонился над тонким листом картона, уверенно чиркая карандашом. Время от времени он застывал, восстанавливая в памяти образы иностранцев — и вновь принимался за работу.
Рядом с дочкой, страданья свои забывая,
Удалившись от ратных трудов на покой,
Он сидит, колыбель с близнецами качая
Загорелой, простреленной в битвах рукой…
Мерсье с надрывом затянул «Старого сержанта». Это означало, что ветеран пришел в наилучшее расположение духа. Папаша Бюжо млел за стойкой, открыв рот от удовольствия. В этой жизни папаша обожал две вещи: «Крит» и пение инвалида. Для тех несчастных, кто хоть раз попытался заткнуть Мерсье рот, вход в кабачок был заказан.
— Вот… который в черном…
С листа на Огюста глядел крайне неприятный господин. Узкое лицо, нос-клюв, рот надменно сжат. Щеки запали, как от голода. Темные окуляры — словно выжженные палачом дыры. Кладбищенский ворон…
Кажется, Альфред перестарался. Неприязнь к черному вестнику превратила портрет в злой шарж. Это мешало Огюсту сообразить: где же он видел ворона раньше?
— Он все время был в окулярах?
— Один раз снял. Ненадолго.
— Нарисуй его без них, ладно? Мне нужны глаза…
— Я попробую…
Юноша вновь занялся портретом.
Деревенская сень обласкала солдата.
Но порой, выбив трубку свою о порог,
Говорит он: «Родиться еще маловато.
Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!»
Последнюю строку Мерсье, наклонившись вперед, проорал северянину в ухо. Тот даже не поморщился. Так терпят выходки друзей детства или собратьев по оружию. Шевельнулись губы: «Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам Бог…»
Подпевать вслух франт не решился.
— Готово. Кажется, получилось.
Рядом с первым на картоне появился второй набросок. Окуляры исчезли. Да и с неприязнью Альфред справился. Ворон стал куда симпатичнее. Даже появился какой-то намек на улыбку.
«…Русский или поляк…»
Огюст сбросил ворону десяток-другой лет. Заменил в воображении шляпу на кивер, нарядил в офицерский мундир; представил, как этот человек смеется, подбоченясь… Сомнений не осталось: на рисунке был изображен постаревший Казимир Волмонтович, любовник баронессы Вальдек-Эрмоли! Его лицо Огюст видел на портрете в особняке Де Клер; и еще раз — в зеркале, в безумном ночном видении, закончившемся ударом казачьей пики.
Выходит, кузен Бриджит до сих пор жив?
— Ты знаешь его?
— Ты — отличный художник, Альфред! — Шевалье ушел от прямого ответа, не желая втягивать Галуа-младшего в странную и наверняка опасную историю. — Это уже зацепка. Рисуй остальных! Мне нужны все трое.
