Рыбак рыбака чует издалека.
В первый миг Шевалье подумал, что видит самого себя. Неспешным шагом, от одной стайки к другой; улыбка-наклейка, быстрые взгляды в адрес хозяйки дома… Была и разница — рыбака здесь знали. Раскланивались, улыбались в ответ. Наивная рыбка не чуяла опасности — за своего принимала.
Высокий, гибкий шатен.
Наивная рыбка не чуяла опасности — за своего принимала.
Высокий, гибкий шатен. На загорелом лице — надменная, чуть брезгливая мина. Костюм от лучшего портного. Туфли от лучшего обувщика. На пальце — перстень с крупным солитером. В глазах — скука. За ширмой скуки — злой интерес.
И Шевалье понял, что это — не рыбак.
…Рыба-собака, она же скалозуб. Раскусывает раковины моллюсков и даже панцири лангустов. Но главное оружие — ядовитые иглы. Укол смертелен — яд парализует нервную систему.
— Такая вот сказка, Огюст. Остальное уже не сказка, а полицейские протоколы… Извините, что заболтала вас. Иногда на меня наползает… Этому мальчику? Если он жив, ему за тридцать. Я женщина и мать, но лучше бы ему уйти навсегда. Без лишних ног. Когда я видела Ури в последний раз… Да, он называл себя: «Ури». Он сошел с ума, думал, что в него вселилась целая толпа людей — весь кантон. Удивительно, как он вообще выжил… Расстроила вас, да? Д-дверь, зачем я вообще это вспоминать?
— Почему вы сказали: «Д-дверь»?!
— Что вы! Настоящий англичанин не желать помянуть Врага рода человеческого! Достаточно слова на ту же букву…
Рыба-собака наворачивала круги, принюхиваясь и приглядываясь. Пару раз взгляд шатена скользил по Огюсту. Шевалье почувствовал легкий неприятный укол. Почудилось? Бродит по залу скучающий бонвиван, приценивается к одиноким дамочкам…
— Господин барон, разрешите мое недоумение. Мы с вами, кажется, уже виделись?
Шевалье обернулся — медленно, словно к его спине приставили пистолет.
— Бошан, — румяный толстячок прижал ручки к груди, отвесил поклон. — Журналист. Когда баронесса вас представила, я сразу начал вспоминать. Мы — акулы пера, наша память — зубастая…
Мир был тесней камеры в Консьержери.
— Июль 1830-го, баррикада у Нового моста, — Огюст взял толстячка за пухлый локоток, отвел в сторону от «тьети Мэри», к колонне. Огляделся: вроде бы их никто не слышит. — Год спустя я сопровождал вас к гражданину Бланки, в предместье Сен-Марсо.
Рот толстячка округлился.
— О! Вот уж не думал, что в «Клубе Избирателей» встретишь сен-симониста! Изучаете быт эксплуататоров?
Рыба-собака скользила прямиком к хозяйке дома.
— Qui pro quo, господин Бошан. Высокий господин с перстнем… Он сейчас подошел к баронессе. Кто это?
Глазки-щелочки блеснули с намеком:
— Держитесь от него подальше. Первый Ствол Парижа, двадцать дуэлей за полгода. Дамы млеют от восторга. Ствол, как вы понимаете, бывает не только у пистолета…
— Дамы, значит, млеют… А мужчины?
— Стараются не попадаться ему на пути.
— У Первого Ствола есть имя?
— Разумеется. Пеше д’Эрбенвиль… Что с вами, барон?
— Со мной?
Изумление нахлынуло и сгинуло. Чему удивляться? В Сен-Жермен у таких, как д’Эрбенвиль, лежбище. Забрел агент Топаз в особняк Де Клер — свежим мясцом себя побаловать. К республиканцам теперь не сунешься — опасно.
Карточка с четным номером… Интересно, что это значит?
— Со мной все в порядке. Хотите сенсацию, Бошан?
Толпа возле окна загустела, сомкнула ряды. Фрачная крепость, кружевная цитадель.
Фрачная крепость, кружевная цитадель. Но Огюста все-таки пропустили. Кузен! Он протиснулся к баронессе:
— Господа!..
Рявкнул от души, будто снова на баррикаде. Синие мундиры идут на штурм, в лицо смотрят ружейные дула. Едкий пороховой дым клубится метелью, превращает бой в рождественскую сказку.
— Хочу сообщить вам презабавную новость. Обхохочетесь! В наш «Клуб Избирателей» пожаловал платный агент полиции!
— Шевалье! — ахнула баронесса. — О чем вы?
Поздно, ваша светлость!
Загудело, зашумело, пошло волнами. Плеснуло аж до лепнины на потолке. Полицейских агентов трепетно любили везде — и в трущобах Сен-Марсо, и в особняках Сен-Жермена. Никогда не знаешь, кто тебя сдаст, но всегда понимаешь — сдаст свой. На «уголовку» работали кучера, фонарщики, садовники, почтальоны, консьержки…
Вчера — лакей, сегодня — торгаш, сбывший хозяина за бесценок.
Но лакей — понятно, природа его лакейская… А граф? маркиз? Благородный дворянин?! Эти тоже не брезговали казенным жалованьем. Карточные долги, любовницы, опера, выезд — красивая жизнь денег стоит.
Где франки взять, аристо?
В Сюртэ, в тетушке-криминалочке.
Что до воров-мошенников, отпетых злодеев, тех в Сюртэ сразу брали на работу, в штат. С премией за рвение. Лучшие люди города! — к родной матери внедрятся, брата-близнеца за решетку кинут. Восемьсот арестованных в год! Уничтожение криминального клана Корню! — взрослые легли под нож гильотины, дети осели в домах для малолетних преступников…
Новый префект Жиске делал вид, что разделяет общественное негодование в адрес агентов-осведомителей. Он публично требовал у министра отставки Эжена Видока, в прошлом — бандита с тремя побегами, ныне — командира сыскной «бригады-мобиль», вслух заявляя газетчикам: «Я не в силах мириться с тем, что весь штат полиции Парижа состоит из бывших преступников!»
— А вот и подробности, господа. Для лучшего смеха.
Краем глаза Огюст заметил, как вздрогнули плечи д’Эрбенвиля — словно казачьей нагайкой полоснули красавца.
— Кличка у нашего Иуды ювелирная — Топаз. Есть у него полицейская карточка — с четным, заметьте, номером. Все слышали? — он воздел палец к потолку, повертел, согнул крючком. — Четный номерок-то!
— О-о-о!
— А-а!
— Вот мерзавец! Четный!
— Этот камешек в цене уже не первый год — огранили при Бурбонах. На чем он с криминалкой столковался, не знаю. Одни говорят, на шантаже поймали. Другие — на краже. А я так мыслю — на убийстве…
Он переждал новый всплеск, усмехнулся. Надо же! — аристо, а на людей похожи. И голоса прорезались, и взгляды. Окружили, дышат в лицо, супят брови. Двое офицеров схватились за шпаги. Не рыбья в вас кровь, пучеглазики, не бледная немочь — красный огонь.
— Имя!
— Назовите имя, барон!
Д’Эрбенвиль стоял к «кузену» спиной, любуясь «Бобром в Жантийи».
— С удовольствием, господа! Но сперва расскажу о его подвигах, дабы не быть голословным. Полиция направила Топаза к республиканцам. Он даже в Национальную гвардию записался, на подпольные собрания ходил. Представляете? — дворянин-«синяк»! Это же почти мастеровой.
.. Ра-бо-чий, господа! Пролетарий!
На этот раз больше всех шумели дамы. Баронесса слушала молча. Губы побледнели; взор, как угасший костер, подернулся пеплом. Знала ли госпожа Вальдек-Эрмоли, кому служит ее гость?
— Теперь он опять с нами! Блудный сын вернулся. Обнимите его, господа, облейте слезами умиления! Префекту очень интересно, о чем мы с вами беседуем. Но Топаз не просто Иуда. Он еще убийца. Палач по вызову…
— Имя, барон!
— Нет, я говорю не о дуэлях, хотя и в этом он мастак. Топаз — грязный наемник, отрабатывающий свои тридцать франков. Недавно он получил приказ убить одного молодого человека. Звали беднягу…
— Сволочь! Не слушайте его!..
Д’Эрбенвиль ударил с разворота. Рука — стальная пружина — метнулась вперед. В кулаке агента был зажат casse-tête — «головоломка» с четверкой зубчатых колец. Огюст едва не опоздал: оружие — ядовитая игла — мелькнуло у самого виска.
