Совсем иное — пиит Его Величества…
Вода брызнула в глаза. Он зажмурился, перетерпел соль. Ерунда! Вода — не пламя, не Огонь по фамилии Гамбьер. «My baby! My sweet baby…» Тьфу ты, вспомнилось! Едкая дрянь — соль пролива Эресунн!
— Как самочувствие, юнкер?
Торвен настолько удивился, что открыл глаза. Слышит! Он слышит! «Юнкер»? — выходит, дела неплохи, начальство изволит шутить.
Слышит! Он слышит! «Юнкер»? — выходит, дела неплохи, начальство изволит шутить. Свист никуда не делся, и рев остался. Но… Вода! Привычная серая рябь. Родная ты моя!..
— Прорвались! — для тупиц пояснил Эрстед-младший. — Кто-то промахнулся. То ли Нептун, то ли Филон. А может, сразу оба.
Все еще не веря, Зануда обернулся, увидел дымящую трубу. Начал смещаться вправо, стараясь не отпустить мокрые поручни. Предательница-нога мешала, цеплялась за доски палубы. Кто-то подхватил его под локоть, придержал. Мелькнула и пропала мысль об одноруком полковнике…
Пин-эр, смеясь, помогла ему уцепиться за стойку у борта.
— Спасибо, фрекен!
— Десять тысяч дьяволов!
Естественно, дьяволов помянула не Пин-эр, церемонная дочь Востока. У них в Пекине свои дьяволы — китайские, заковыристые, не похожие на датских скромняг. Любимое ругательство короля изрыгнул Эрстед. Брань пришлась к месту; нет! — она, пожалуй, была даже слабовата. Помянутая десятитысячная шайка-лейка при всей ее зловредности едва ли сподобилась бы провернуть столь грандиозный трюк. Берем пролив, помещаем в цилиндр фокусника, взмахиваем кружевным платочком — эйн-цвей-дрей!..
…Пролив исчез.
За кормой кипел пенный вал. В седой бороде, как рот бесноватого, разинутый в припадке, клокотала воронка. Гладкие, словно отшлифованные стены уходили в бездну моря. Глубина на фарватере — двадцать пять футов? Врут картографы! Отверзлось каменистое дно — ниже реального, так ниже, что дух захватывало. Скользкие уступы. Слиплись комья водорослей. Хлопает жабрами дура-селедка.
Дышит вонью бурый ил.
В центре, в глубине жадной глотки — гнилой остов старца-корабля. Летучий Голландец, забредя на север, не нашел покоя даже в холодных глубинах Эресунна. Скалятся черепа матросов, костяк-рулевой стоит у штурвала, держа курс прямо в пекло. На мостике — капитан-без-головы; морской волк изъеден рыбами…
Зануда изловчился, провел ладонью по слезящимся глазам. Соль! Соль — и глупый избыток фантазии. Увиденное — невероятно, невозможно. Всепожирающий, мокрый, слюнявый зев; хладная могила, готовая принять очередную жертву.
Романтика, чтоб ее!
— Восславим датские пироскафы! — крикнул он как можно беззаботнее. — Полковник! Что там придумал Николя Карно?
«Анхольт» снизил скорость. Качка уменьшилась.
— Да славятся пироскафы и Роберт Фултон, великий отец их! — Эрстед сумел перебраться поближе. — Вовеки веков, амен! Представь, Торвен, движитель будущего. Который способен не колеса вращать, а нести нас на крыльях — над самой водой…
Пин-эр внезапно сделала странный жест. Эрстед кивнул в ответ; морщась, развернул ладонь загипсованной руки. Сильные пальцы китаянки коснулись загрубелой кожи, нарисовав иероглиф. Еще, еще, еще…
— Знаешь, юнкер… э-э… Короче, это она о тебе, — полковник кашлянул не без смущения. — «Хромой бумажный червь — железный червь». В целом, можешь считать комплиментом.
Ответ застрял у Зануды в горле. Он хотел поблагодарить девицу — хотя бы за остроумие, за полет воображения. Сам гере Торвен, при его скромности и самокритичности, до такого бы не додумался. Со стороны, впрочем, виднее. Тридцать семь лет, лысина, шлеп-нога…
— Проклятье!
Воронка с дикой скоростью зарастала, рубцевалась, как язва после лечения. Стали пологими стены.
Стали пологими стены. Темное дно поднялось до обычного, давно промеренного уровня. Пены, напротив, прибавилось. Казалось, цирюльник Оккам отложил бритву и взял помазок, хорошенько намылив щеки клиенту. Рев и свист стихли, уступили место привычному шуму моря.
Еще чуть-чуть — и «зев» захлопнется, сгинет без следа…
— Волна! Эй, на мостике!..
В брюхо тучам, обжигая, ударил пар. «Анхольт», умница, все понял. Пироскаф был молод, но учен — истинный сын Века Науки. Ходить по морю без знания гидравлики — нонсенс. А что бывает при быстром перемещении больших масс воды — это известно распоследнему баркасу.
Гудок.
Новый столб пара.
Палуба дрогнула. Колеса с удвоенной силой врезались в воду…
…Воронка сомкнулась.
Соль под веками растворилась без остатка. Зануда онемел — горло перехватило стальным обручем гаротты. Сомкнувшись, воды вспучились, поднялись болотно-зеленым горбом, замерли на миг. Упали; рухнули, взбесились…
«Святой Кнуд и Святая Агнесса! Святой Кнуд…»
Волна!
Матовый обруч, выточенный из млечного опала, проступил из-под беспокойной зелени. Вырос, теряя цвет, зато набирая объем. Без лишнего шума, без надежды на пощаду — превратился в девятый вал, вскипел косматым гребешком. Покатил… понесся… рванул вдогон…
«Анхольт» молотил по воде колесами. Дым из черной трубы рвался к небу. Палуба дрожала, как в пляске святого Витта. Нос пироскафа резал послушную воду. Ветер свистел в ушах.
Вал настигал добычу.
— Не успеем, — констатировал Зануда, обретя дар речи.
И прикусил язык. Приговор не обязательно произносить вслух. Да и куда нам, горемычным, успевать? К берегу? колесами по траве? К Северному полюсу, за льдами спрятаться? Карно, Карно, где же твои крылья?
— Зато наберем скорость, — невозмутимо прозвучало от борта. — Физика, дружище. Если скорости сравняются или будут близки — сила удара уменьшится…
Закончить урок Эрстеду не дали. Китаянка хлопнула его по плечу, указала на трап, ведущий в трюм. Намек поняли оба — как и то, что Хромому Червю не успеть.
— Остаемся, — бросил Однорукий Полковник. — Жаль, веревки нет!
Вал приблизился, встал стеной. Цвет молодой листвы — у подножья. Жабья шкура — у бородавчатой вершины. В узкую полоску свернулось небо. Влажная гора накатывалась, тянулась к пироскафу.
Веревка? трюм?! Если эта махина ударит…
— Цепляемся!
Руки переплелись с поручнями. Фрекен Пин-эр обхватила Эрстеда за шею — захочешь, не оторвешь; сжала железными пальцами локоть Зануды. Пусть черти сплетничают в аду! На краю гибели — не до приличий. Кто удержит слабых мужчин, кто спасет от водяных драконов, если не девица-тихоня, белая цапля Поднебесной?
— Юнкер Тор-р-рвен! Гляди веселей! Песню-ю-ю!..
Бросай жену и ремесло,
Целуй крестильный крест,
И под ружье, как под седло,
Вставай-ка, Йоханнес!
Будь жеребцом, не будь ослом,
Скачи путем кривым —
Хорош на голове шелом,
Да нету головы!
О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!
Да нету головы!
Стена закрыла горизонт.
Горло заполнила вязкая мокрота. Утихла дрожь палубы. Казалось, пироскаф собирается с силами, желая достойно встретить удар судьбы. Замерли клочья дыма над трубой. Бог Нептун расправил плечи, взмахнул трезубцем.
Смирись, человек! Прими то, чему не в силах противиться. Ибо ты — тлен, прах, мокрая щепка в Мальстреме…
Смирись!
За Фридриха, за Карла ли
Мы цедим кровь и пот?
Пьют за победу короли —
Солдат за милку пьет!
О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!
Солдат за милку пьет!
Легкий толчок — словно ветер поцеловал в корму.
Тишина. Чш-ш…
Стена исчезла, открывая мир. Мир был внизу — берега Эресунна, серое море, далекие паруса на горизонте. Зато небо стало вровень, обложило тучами, подоткнуло по краям, как добрая мамаша — одеяло на спящем ребенке. Влезь на мачту, приятель — хватай Его за бороду…
