…бабочка!
Посмотреть назад он сумел на пороге, когда его отпустили. Оперся на ружье, крутнулся, устоял на ногах. Двор пуст и гол. У ворот плавает серое облачко. Шум драки стих. Стал слышен перестук капель по брусчатке — дождь соизволил начаться.
Дождь…
— Все готово, гере Эрстед!
Их встречали. Дон-кихотская бородка — и рыжая шевелюра.
— Вы идите, а мы за вами!
— Мы Арне дождемся. Он на донжоне… наблюдатель…
— Вместе, — разлепил губы полковник. — Мы тоже… Подождем.
Дождь свирепел, не капал — лил вовсю. Гроза разбушевалась. Молния, молния… Земля подпрыгнула. Неужели рьяные викинги решили взорвать галерею по второму разу? Для пущей верности?
— Громоотвод! — Дон Кихот переглянулся с рыжим. — Прямо в Башню!..
Настал черед переглядываться остальным. Расхохотался Андерс, оскалил зубы гере Зануда, сверкнул окулярами Волмонтович.
— Банка!!!
— Живем, майне герен!
— Я здесь!
Из темноты вынырнул паренек в насквозь мокрой одежде. Белокурые волосы — торчком, в левой руке — кавалерийский пистолет, определенно из экспозиции. Пятый зал, отдел «Семилетняя война».
— Гере Эрстед! Когда я уходил с донжона… У берега… словно каша вскипает!..
Зануда хотел переспросить, уточнить у торопыги. Каша — какая именно? Со смальцем или без? И вообще, что за поэзия в устах будущего ученого? Хотел, да не успел.
— Пин-эр!
Сцена седьмая
Ах, наш милый Андерсен!
1
Девушка шла по двору — спотыкаясь, опустив голову. Исчезла бабочка, сгорела в огне; спета ужасная песнь. Шелк халата — в мокрой грязи. Затерялся тонкий поясок. Влажные, отяжелевшие волосы упали на плечи.
Усталый, еле живой человек уходил от Смерти.
Смерть не торопилась — ползла сзади. Гиены трусили осторожной рысцой, стараясь не подходить слишком близко. Топали «потопельники» — обмякнув, утратив боевой задор. Топ-топ-топ…
— Целься!
— То им, пшепрашам, как элефанту — дробина, — Волмонтович одернул сюртук, аккуратно снял окуляры, отдал полковнику на хранение.
..
— Целься!
— То им, пшепрашам, как элефанту — дробина, — Волмонтович одернул сюртук, аккуратно снял окуляры, отдал полковнику на хранение. — Арии не обещаю. Литвинская партизанская, a capella. «Песня повстанческого коня», господа…
Постоял секунду-другую, собираясь с силами.
Бледность вернулась на щеки князя. Не воск манекена — синева стали. Как у покойника, заострились черты лица. В глазах, запавших от усталости, отразились вспышки молний: горячие, желто-алые огоньки. Дрогнули сухие губы:
Недзе там наперадзе, проста ля ракi,
Нас чакаюць сьвежыя царскiя палкi…
Волмонтович шагнул вперед, поправляя манжеты. Щеголь, шляхтич; ходячий гонор. Такой и под топор не ляжет в несвежей рубашке. Лишь сейчас Зануда сообразил, что князь идет на бой безоружный. Моргенштерн он отложил в сторону: отдыхай, боевой товарищ! Не мальчик, небось, почтенный цеп, в летах…
Сами управимся.
…А за iмi — вольныя неба i мурог —
Прага неадольная новых перамог…
Пин-эр брела, ничего не видя. Зато преследователи засуетились. Самая храбрая гиена перешла на бег, заходя сбоку — слюнявая морда, хвост-веревка хлещет кнутом. Стал громче топот мертвых ног. Потянулись гнилые пальцы, норовя ухватить безразличную ко всему добычу за ворот халата.
Цок, цок, цок, цок — вершнiкi на конях,
Цок, цок, цок, цок — ты зважай, народ…
Будто пародируя топот мертвецов, Волмонтович ударил подошвой о булыжник. Выкинул потешное коленце, за ним — другое. Князь явно входил в роль — то ли удалого повстанца, то ли его друга-коня, то ли обоих сразу.
Кентавр.
Цок, цок, цок, цок — i штандар з «Пагоняй»…
Тварь, уже готовая вцепиться в китаянку, слишком поздно заметила врага. Литвинский кентавр не бежал — летел. В уши ударил жалобный взвизг. Длинное, извивающееся тело вздернулось, как на дыбе.
Мелькнула белая манжета.
Цок, цок, цок, цок — клiча ў паход…
Визг захлебнулся. Оторванная лапа глухо стукнулась о булыжник. Кентавр швырнул плачущую гиену-калеку прочь, брезгливо вытер пальцы о брусчатку. Обернулся — резко, словно конь на скаку.
Притопнул левой, правой, готовясь пуститься в пляс:
Ты сядла не пакiдай, вер, што не зманю,
Толькi болей волi дай ты свайму каню…
Манжеты — белая и окровавленная — метнулись к клокочущей ненавистью глотке второго зверя. Тварь отпрянула, хрипя, оскалила желтые клыки.
Кентавр не отступал:
…Толькi болей волi дай — куля не кране,
Ты сядла не пакiдай, не цугляй мяне!
Гиена не выдержала — заскулила нашкодившим щенком.
Удрала.
Подпрыгнув, кентавр оглушительно свистнул вслед беглянке. Пин-эр уже стояла рядом с ним — измученная, безмолвная. Легко, как жених — невесту, Волмонтович подхватил китаянку на руки, смерил надменным взглядом толпу «потопельников». Забыв о приличиях, о шляхетском достоинстве, харкнул под ноги самому настырному — верзиле в драной матросской фуфайке.
Назад он шел не торопясь, боясь потревожить девушку. Когтистая лапа попалась под ногу, и князь пнул ее, отбросив подальше — кыш, падаль!
2
— Я — на склад.
Князь, Пин-эр и Торвен со мной, — Эрстед закинул ружье за спину, устало повел плечами. — Надо проверить систему защиты. Остальные…
— Все на постах, согласно расписанию, — отрапортовал Дон Кихот, пятясь к двери. — Поспешить бы, а?
Зануда мысленно согласился. Пора! Толпа близко — лица видать. Колокол «Вазы» поднял всех — и погибших в недавнем Мальстреме, и сгинувших в прошлые шторма. У некоторых и лиц-то нет — лопнула темная шкура, наружу глядит желтая кость.
Полная мобилизация!
— Потом я вернусь к иллюминатору…
— Нет, полковник!
Лейтенант Торвен потянулся, разминая кости, тронул ладонью ноющее колено. Не боец! Но остальные не лучше. Воскресший Волмонтович, нет слов, кентавр — но кому-то ведь нужно нести девушку?
— Возле иллюминатора подежурю я. Ты нужен на складе. Кроме того, в два конца ты не успеешь. А если они пройдут Банку… К чему тогда были все эти танцы?
Лицо Эрстеда дрогнуло, как от зубной боли. Словно вновь он стоял у свежей могилы. Холм мерзлой земли, торчат не кресты — сабли с грязными кистями на эфесах. «Прощайте, волонтеры! Нет, до свидания. До скорого!..»
Из Черного полка домой вернулась десятая часть.
— У тебя дети, Торвен.
— У тебя тоже, — равнодушно ответил Зануда. — Удивил!
— Гере Эрстед! Пора!..
Дон Кихот нервничал. Даже рыжий ловец угрей — и тот пятился в глубь Башни. Белокурый Арне-наблюдатель уже спустился вниз, благо не держали.
— Хорошо, — вздохнул полковник. — Кто знает, где рубильник?
— Я! Я знаю! — с радостью выкрикнул рыжий.
— По моей команде! — Эрстед дождался, пока Волмонтович исчезнет в темноте со своей драгоценной ношей. — Торвен? Ты как без трости?
Зануда ударил о порог прикладом ружья.
Оба выжидали. Мертвецы идут на приступ — такое и Александру Дюма не придумать. Дешевка она, мсье, ваша «Нельская башня»! Ближе, ближе… Пустые глаза, пустые глазницы. Тянутся закостеневшие руки, отпали челюсти, висят распухшие языки. Авангард подошел вплотную — десять-пятнадцать шагов, и толпа вольется в дверь, сминая двух глупцов. Д-дверь, как говаривал убийца старины Ольсена, зубастый негодяй с чудо-зонтиком…
Слева — пара колонн. Справа — пара колонн.
Молчаливые часовые.
— Отойдем от греха! — крепкая рука ухватила Торвена за локоть, потянула в коридор. — Ох, что-то будет… Честно говоря, я сам плохо знаю, что сейчас будет. Ты мне веришь, лейтенант?
