Филон ждал за крайним столиком. Не сидел — стоял, задумавшись, барабаня пальцами по краю столешницы. На пестрой скатерти — бутыль в оплетке, два пустых бокала…
— Ты пришел с охраной, мой мальчик. Это невежливо.
— Прошу прощения.
Это невежливо.
— Прошу прощения.
Серый сюртук, серые панталоны. На груди — белый крест под золотой короной. Взглянуть со стороны — почтенный иностранец, генерал в отставке. Жаль, шляпа подвела — старье. Синяя треуголка, якобинское страшилище с ободранным шитьем и сорванной кокардой. Такое даже на чучело не напялишь — вороны в полицию донесут. Понимая это, Филон держал шляпу под мышкой.
Двое стояли друг напротив друга, залитые желтым огнем.
— «И землю, и море, и небо заселит собой человек. И будет рваться к власти, равной Богу, не зная никаких границ…»
— Иоганн Иерусалимский, учитель. Начало XII века. Предтеча Нострадамуса. Когда-то вы называли его жутким мракобесом.
Гармоника стихла, вновь заиграла — веселую, разудалую мелодию. Пары пустились в пляс, туфли заскользили по булыжнику. Двое оказались заключены в малый круг, словно кто-то оградил их невидимой, непреодолимой границей.
Волмонтович подал знак китаянке, советуя отойти в сторонку. На девушку в ярком халате уже косились. Какой-то пьяный щеголь шагнул ближе, заглянул под мохнатую шапку. Хороша ли мадемуазель? Пин-эр не сдвинулась с места. Щеголь напоролся на ответный взгляд Фрекен Фурии, протрезвел, охнул…
Отскочил, едва не сбив с ног ближайших танцоров.
— Мракобесом — да. И никогда — лжецом. «Человек помчится, как лошадь слепая. Но кончится все для него в одночасье: ударами шпор он загонит коня в лес непролазный, за которым в конце пути только пропасть…» Полвека назад мы объединились, чтобы сбросить иго самодовольных попов, посмевших вещать от имени Господа. Мы победили лживую Церковь. Ты и твои друзья возводят новую — худшую. Полузнайки с университетскими дипломами узурпируют звание пророков. Наука — ваш новый Ватикан. Хуже — Молох!..
— И значит, ученых нужно убивать.
Разговор был бесполезен. Главное сказано давным-давно, повторяться нет смысла. Но собеседники не решались подвести черту. «Не расставайся ни с кем, не сказав ему чего-нибудь поучительного или приятного!» — писал когда-то Филон, еще не ставший Эминентом, человеком-вне-времени.
— Я без причин не убиваю, Андерс. Обычная физика: ты людей подталкиваешь, я удерживаю. Кто хрупок — ломается… Ты пожалел мальчишку Галуа. Знаешь, к чему вели его работы?
— Галуа убили в самом начале его пути, учитель. Будь прокляты убийцы детей. Но работы «мальчишки» станут фундаментом для создания принципиально новой физики. Не «обычной» — иной.
Волмонтович поправил темные окуляры. Скользнул глазами по толпе; примериваясь, взмахнул тростью. Скверное место для встречи. Каждый из этих гуляк не опасен, и вместе они — не сила. Но слишком уж много их! — не уследишь, не заметишь…
Китаянка молча указала в сторону ближайшего переулка. Беру, мол, на себя. А ты здесь сторожи, не ленись. Князь в раздражении дернул плечом, теша шляхетский гонор, но спорить не стал.
— Физика — далекая перспектива, мой милый мальчик. Зато уже сейчас его выводы позволяют принципиально иначе кодировать знания. Ин-фор-ма-ция — слыхал? Счетная машина с функциями мозга. Искусственный разум, дорогой Андерс! Достойное завершение вашей Новой Утопии. Или не завершение — начало? Големов вам, значит, мало?
Филон сердился. Терял показное спокойствие, взамен набирая честно прожитые годы. Эрстед вздрогнул — перед ним, залитый равнодушным газовым огнем, бесновался древний старец, случайно избежавший взмаха беспощадной Косы.
Трясется беззубая челюсть, машут руки-плети; горб за плечами, нелепая треуголка под мышкой…
Старик? Мертвец?!
Что ж, Филон понял. Оборвал монолог, выпрямился, становясь прежним; сверкнул молодыми глазами. Рука указала на бутыль, скучавшую в компании бокалов.
— К сожалению, кло-де-вужо. Дрянное винцо. Извини! Зато год подходящий — 1789-й. Налей бокал. Один — пить мы не будем.
Не споря, Эрстед шагнул к столику. Пыль с бутыли радостно прильнула к руке. Филон ждал — напряженный, прямой, как натянутая струна.
— Руку с бокалом — вверх!
Железный голос на миг перекрыл развеселый гам. Кто-то взглянул с удивлением, кто-то отшатнулся. Пауза мелькнула и сгинула — «Синий Циферблат» вновь зашумел, закружился…
— Андерс Сандэ Эрстед! В последний раз я называю тебя по имени. Отныне ты для меня — не ученик, не друг и даже не соперник. Ты — враг, которому я объявляю войну. У тебя нет больше прав, кроме одного — права умереть. Но я не хочу нападать без предупреждения. Сейчас ты бросишь бокал. Время, пока он будет падать, — целиком твое. Это мой последний дар — ученику от учителя…
Волмонтович подступил ближе. Пин-эр замерла, готова лететь на зов.
— Бросай!
Андерс Сандэ Эрстед разжал пальцы.
Сколько падать бокалу? Секунду? Меньше? Не успеть ничего — ни подумать, ни оглянуться, ни подать знак друзьям. Вот кло-де-вужо, урожай года Бастилии, разлилось по мостовой — багровая струя, блеск ледяных осколков стекла.
Последний дар…
Эрстед все-таки сумел — развернулся боком к близким окнам, в одном из которых дрогнул предатель-ставень. Филон успел много больше. Шляпа-треуголка взлетела хищной птицей, мазнула по воздуху, словно огромная неряшливая кисть по холсту… Упала — прямо в винную лужу.
Желтая ночь. Шумное кафе. Разбитый бокал.
Филон исчез.
— И все? То пан есть блазень!
Князь, ожидавший иного, страшного, усмехнулся с презрением, скривил губы, готовясь пошутить. Эрстед мотнул головой, хотел возразить: «Нет, дружище, Филон — не шут. И не надейся…»
Хлоп!
Выстрел никого не испугал. Смешной хлопок среди веселого кутежа. Должно быть, гуляка от великих щедрот откупорил «Мадам Клико». Пробка — в небо, пена из черного горла. Одна бутылка, другая, третья: хлоп!.. хлоп…
— Назад! Назад…
Эрстед устоял — несмотря на пулю, перебившую кость левой руки. Но голос отказал, дрогнул. Пин-эр вихрем мчалась к двери в начале переулка. Старинный дом — окон много, вход один…
— Бах! Бах!..
Трость Волмонтовича ответила бутылке.
Ружейный дом Франкоттов по праву гордился своим детищем. Так отец-аристократ порой больше любит бойкого сына-бастарда, рожденного по любви, чем законного наследника, чахлого брюзгу, зачатого на холодном ложе. Дульнозарядная капсюльная трость-трехстволка с рукоятью в виде головы жеребца не числилась в каталогах Жозефа Франкотта. Второй такой не было во всем цивилизованном мире. Ее сделали по личному заказу Андерса Эрстеда — датчанин хотел порадовать князя в день его второго рождения.
Конкуренцию «жеребчику» могла составить лишь трость Генри Клефта, где в компании с пистолетом укрывались контейнеры с порохом и пулями, подзорная труба, чернильница, стальные перья и листы бумаги, свернутые трубочкой.
Кольцо-фиксатор, удерживающее спусковой механизм, князь сорвал, как срывают бинт, присохший к ране, — единым движением. Отлетел прочь, звеня на камнях, стальной наконечник. Тонкие стенки стволов, укрытых в трости, требовали уменьшенного заряда — иначе они грозили лопнуть и поранить стрелка. Но на малых расстояниях это было терпимо.
