— Не бойся, дурачок. Иди ко мне…
2
Поцелуй был — словно укус.
Так жалят змеи, стремительно и безжалостно. Огюст задохнулся; влажный, упругий язык женщины умело хозяйничал у него во рту. Ее губы делались податливы, уступали, чтобы вдруг исполниться божественной силы. Яд проник в кровь, разливаясь по венам. Половодье сносило запруды, дамбы, гребли; целый мир тонул в кипящей отраве. Виски превратились в солдатские барабаны. Палочки выбивали дробь, гоня в атаку.
Руки вцепились в хрупкие плечи баронессы, грозя сломать, раздавить, разбросать по комнате осколками хрусталя, — и стальными обручами стянули двоих в одно целое. Змея извивалась в объятиях. Трепетала, оплетала кольцами, терлась о жертву всем телом. Королева похоти! развратная шлюха! — богиня страсти, лучшая из женщин…
— Госпожа…
— Меня зовут Бриджит…
Бриллианты колье, вобрав пламя свечей, ручейком скользнули на стол.
— Помоги мне…
— Как?!
И снова первыми опомнились руки. Пуговицы-шнурки, крючки-застежки… Он и не знал, что способен на такой подвиг. Миг, другой — и платье с шелестом облегчения стекло под ноги. Пальцы Бриджит расстегнули пуговицы на его рубашке, взялись за пояс…
Взмах клетчатых крыльев. Колючее покрывало летит прочь, в темноту. Прохлада свежего белья. Огонь чужого тела. Бриджит светится падающей звездой. Лунный отблеск живота. Млечный опал бедер. Тяжкое колыхание груди. Соски — капли пенки с топленого молока. Тени бродят в укромных уголках. Эти тени родились в пожаре; каждая — танцовщица, хозяйка внезапных откровений.
Сейчас все вспыхнет. Простыни, кровать, занавески, сама звезда и ее любовник — все, без остатка. Огюст ощутил себя сухим топливом — нет! раскаленной заготовкой между молотом и наковальней! — и женщина взлетела над ним, смеясь, чтобы упасть хищной птицей на добычу, распластать, впиться в плечи кинжалами ногтей.
Боль и страсть.
Звериный аромат пота.
…гиацинты.
Не он вторгся в нее — она властно ворвалась в него, перекраивая по новым лекалам, меняя изнутри. Чуткие пальцы шарили в глубинах, стараясь нащупать тайну, сокровище, которым он обладал, и в чем нуждалась баронесса. Огюсту показалось, что его насилуют. Он зарычал, вскинулся, подмял женщину под себя, навалился сверху.
Вспомнился Мишель и дочь жестянщика.
Кровать отозвалась жалобным скрипом. Звякнул на столе бокал, забытый рядом с бутылкой. Перезвон колокольчиков эхом пошел гулять по мансарде. В сердце откликнулись неведомые доселе струны. Пальцы кинулись подкручивать колки, настраивать, создавать правильную гармонию; шестеренки-снежинки завертелись — сперва медленно, затем наращивая скорость…
Он всего себя отдаст
Нашей компании, с Маржолен;
Он несет себя, спешит,
Гей, гей, от самой реки!..
Кристалл Галуа вращался в черной пустоте, сверкая гранями.
.
Кристалл Галуа вращался в черной пустоте, сверкая гранями. Вокруг роились снежинки. Шевалье видел их во всех деталях: идеальная симметрия «лучей», ажур игольчатых «лапок» инея. Плясали веселые искорки. Снежинки тихо кружились. Каждое мгновение они совершали «операции симметрии», оставаясь самими собой. Снег закручивался метелью, скрежетал механизмом часов; преображался в двойную спираль.
Хрусталь вел мелодию:
Тело, душу, сердце, ум —
Все отдаст он Маржолен,
В полночь ждем мы шевалье,
Гей, гей, у самой реки…
Он несся внутри искрящейся вьюги. Спираль вращалась, штопором вкручиваясь в безвидную пустоту — словно гарсон спешил выдернуть пробку из бутылки «Шато ле Раль». Шевалье не противился. Его томило ожидание: куда? зачем?! В просветах между снежинками мелькали видения. Отчаянно дымя, пироскаф взлетает на гребень гигантской волны; незнакомец с сальными, давно не мытыми волосами подходит к зарешеченному тюремному окну — из его груди брызжет кровь, он валится на спину; собаки бегают у подножия замка, воя на луну…
— В тебе столько огня, сестренка!
( …почему — «сестренка»?! )
— Так погаси его, братец!
Саднит плечо, изодранное в порыве страсти. Едкий пот любовницы прижег ранки. Языком Бригида ( …почему Бригида? она — Бриджит!.. ) по-звериному зализывает царапины. Ее ладони скользят по телу — ниже, ниже, в пропасть… — и делают то, что казалось уже невозможным.
— Лежи, братец. Я сама.
Жеребец оседлан — и скачка возобновляется. У него было много женщин, но кузина ( …бред! какая еще «кузина»?! ) вне конкуренции! Хорошо, что они — не родные брат и сестра. И даже не вполне двоюродные. В таких вопросах он щепетилен: кровосмесительная связь — позор, бесчестье для обоих! Подобного он бы не допустил. И как много потерял бы!
— Tak, tak jest, Brygida!..
Беспамятство — сосуд для вечности.
Он открыл глаза. Смятые простыни; атласный полог кровати под балдахином — откинут. На столике — флаконы с духами и притираниями. Бригида, обнажена, замерла у окна. Он залюбовался ее фигурой. Будь он художником — написал бы картину: темный силуэт на фоне белого, слепящего прямоугольника. Подробностей не разглядеть — свет режет глаза. Лишь контур женского тела — в обрамлении неземного сияния.
Свет? Сияние? Где он?
Сколько прошло времени?
Последний вопрос казался в сто раз более важным, чем первый.
Хотелось смежить веки, провалиться в небытие и спать долго-долго. А потом, очнувшись, вновь увидеть Бригиду у окна. Увы, он не мог позволить себе такой роскоши, как сон. Долг превыше желаний плоти. Ему надо быть в расположении полка не позднее двух часов пополудни.
Он повернулся, чтобы глянуть на изящные настольные часы — персидский дворец с разноцветными луковками башен. Холера ясна! Циферблат расплывался, стрелки двоились. Без четверти двенадцать?
Пора!
— Прости, сестренка. Я должен ехать. Иначе сочтут дезертиром.
— Я все понимаю, Казимеж. Поезжай.
— Я приеду, как только смогу.
…я не имею времени!..
Он начал одеваться. Тело плохо слушалось. Ноги — ватные. То и дело приходилось опираться плечом о стену, чтобы не упасть. Пальцы путались в завязках, крючках, пуговицах.
Пальцы путались в завязках, крючках, пуговицах… Теплые кальсоны — ноябрь на дворе! — сорочка, темные лосины с голубыми лампасами, сапоги со шпорами… Застегнув мундир, он расправил плечи, хрустнув позвонками. Полюбовался на себя в высокое зеркало — венецианское стекло в «готической» раме.
Бледные щеки, в запавших глазах — утомленный блеск. Темно-синяя ткань мундира. Малиновое шитье. Желтые «крылья» на рукаве. Алая розетка — знак Почетного легиона — напротив сердца…
Из зеркала на Огюста Шевалье смотрел Казимир Волмонтович, польский кузен баронессы Вальдек-Эрмоли.
Свиделись.
3
…Дождь покрывал мир косой штриховкой. Вымывал краски, оставляя единственный цвет — серый. С натугой гнулись голые ветви деревьев, сопротивляясь натиску ветра. Дорога превратилась в грязное месиво; лошади оскальзывались, фыркали, шли неохотно. Лошадям хотелось под крышу, в теплое стойло. Впереди сквозь мутную пелену проступили очертания дома под горбатой крышей.
Корчма?
Верховые переглянулись. Вахмистр молча пришпорил коня. Казачий разъезд выехал на перекресток; остановился. Сукно чекменей набухло влагой. С мерлушковых папах на лица текли зябкие струйки; бороды — хоть выкручивай. Корчма манила. Там — тепло и сухо. Горячая похлебка, водка, в очаге уютно трещат березовые поленья…
