Полковник отскочил, прижимая руку к щеке. Стрелок-невидимка промахнулся, но острая крошка, отлетев от камня, догнала жертву. Стреляли из пистолета — длинноствольного, похоже, дуэльного. Французский «Гастинн-Ренетт»?
Зубастый приятель! Да-да, ты, с зонтиком!
Где прячешься?
— Ах ты, образина шведская! — возопил Ольсен. — Пулять, значит?!
Ба-ба-бах! — разделила его возмущение аркебуза.
Идущий впереди моряк рухнул навзничь — пуля угодила в грудь.
— А вот так! — наставительно резюмировал сеньор-сержант.
Торвен стрелять не спешил, храня заряд на крайний случай. Он не сомневался — крайних случаев этой ночью будет с избытком. Слишком просто все складывалось. Радовала лишь наступившая ясность: стреляют — значит, бой.
И южноафриканских гиен ловить не надо.
Сеньор-сержант с ворчанием перезаряжал аркебузу. Эрстед держал оружие наготове, не сводя глаз с приближающегося врага. Зануда же смотрел не на идущих — на лежащего. На бушлате — темное пятно, широко разбросаны ноги в бахилах; руки застыли, закоченели… Нет, шевелятся. Руки — левая, правая. Ага, вот и ноги ожили.
Застреленный встал и пошел — галсами, против ветра.
— Ах, злыдень! — сторож плюнул в сердцах, отставил в сторону аркебузу, застучал подметками по ступеням. — Ужо я тебя, паскудника…
Бах! — подбодрил старика пистолет Эрстеда.
Полковник тоже сделал свои выводы. Пуля угодила не в человека — в тень-пастушку. Раздался отчаянный визг. Тварь отскочила в сторону, завертелась на месте, ловя собственный хвост. Вскоре она снова двинулась к воротам, но уже по широкой дуге.
— Ишь, каверзы строят, шведы проклятые!..
Сеньор-сержант вернулся — и не один. С ним была подружка — огромная, выше Ольсена, с примкнутым штыком-багинетом. Торвен прищурился, всматриваясь. Знаем мы вас, фрекен. Русская фузея из пятого зала. Не драгунская, не пехотная — «великанская», 1716 года. Вильгельм Прусский заказал у царя Питера отряд гвардейцев — чтоб не ниже семи футов росту. Перешерстили Россию сверху донизу, нашли полусотню гигантов — их и вооружили «великаншами», изготовленными на оружейных заводах Тулы.
Слабонервных посетителей фузея вводила в ступор: «О-о! Эти русские медведи!..»
Бу-у-ух!
Отдача чуть не сбила славного ветерана с ног. Хорошо еще, что Ольсен удачно примостил фузею на стене. И вновь — попадание, на этот раз в живот бродячему матросику. Упал, бедолага. Замер, напомнив застреленного на дуэли Галуа. Содрогнулся. Встал с развороченным брюхом.
Пошел…
— Ты, старый крот? Как скор ты под землей! — не удержавшись, процитировал Зануда.
Ночной кошмар настроил его на философский лад. — Полковник, что там дальше?
— О день и ночь! — мрачней тучи, подхватил Эрстед. — Вот это чудеса!
— Мятежный дух! А дальше, господа, себя с любовью вам препоручаю…
«Стадо» сгрудилось у ворот. Тени торопили, подталкивали мордами. Неуязвимые морячки топтались на месте, затем, не сговариваясь, ударили кулаками в створки. Потревоженное, загудело железо.
— Закрыто, приходите завтра, — Эрстед перезарядил пистолет. — Филон, старый крот, проклял науку и возлюбил некромантию. Забыл, что это — тоже наука, связь материи с энергией. С его знаниями проще простого науськать на врага стаю гиен и охмурить шайку пьянчуг…
— Это не пьянчуги! — возмутился сеньор-сержант. — Гере кастелян! Это шведы! Потопельники из-под паруса. Не лежится супостатам! Мало им Норвегии, Зеландию подавай! Ничего, и на вас карачун найдется!
Умчался Ольсен — лишь отстучали дробь подковки на каблуках. В ответ, в спину сержанта, в уши защитников — настойчивый стук. Шведы-потопельники не унимались. Лупили в ворота ядреными кулачищами. Им дальним эхом вторил гром.
Гроза шла на осажденный Эльсинор.
— Шведы, — без всякого выражения повторил Зануда. — Гиены. Нептун. Андерсен со шпагой. О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!..
— Солдат за милку пьет! — откликнулся Эрстед.
Гул стих, морячки застыли, тени опять начали круженье. Бегали, возвращались, тыкались носами в бушлаты. Рискнула выйти луна, осветила пятна на шкурах, гребни на спинах, кисточки хвостов. Млечный огонь упал на шляпы, забрался ниже, под козырьки, осветил лица… личины…
Бравый сеньор-сержант не ошибся.
— Из-под паруса, — Андерс Эрстед перекрестился.
Торвен моргнул: на его памяти полковник творил крестное знамение впервые. Самому же Зануде очень захотелось сплюнуть. Сдержался не без труда. Все-таки люди. Были. А он их еще колоколом дразнил — с флагмана-«Вазы»…
Бом-м-м!
Мысль показалось дикой, но в духе происходящего. Мертвый колокол с мертвеца-корабля… Кому еще вставать под него, как не этим ? Дама Логика, сочувствуя, вздохнула. А ведь Филон мог знать про колокол. Тайна Полишинеля, во всех путеводителях прописана.
— Пся крев! Никак без нас начали?
2
Будем пить и веселиться,
Станем жизнию играть…
Сочный баритон разнесся над оторопевшим Эльсинором. Те, что ждали внизу, в партере, оценили арию по достоинству. Острые морды взметнулись к импровизированной сцене, сверкнули оскалом: «Браво-оу-у-у!»
Гиены требовали продолжения.
Пусть безумец суетится,
Нам на это наплевать!
Веселый напев из «Мраморной невесты» Фердинанда Герольда заставил Зануду последовать примеру командира — сотворить крест. И не как-нибудь, а от чистого сердца, словно перед конфирмацией. Всякого можно было ожидать от князя Волмонтовича, но чтоб концерт? Не тебя ли, манекен, три часа назад несли к помосту четыре капитана?
— Кстати!
Гере Торвен с запозданием сообразил, что в его левую руку вложили тяжелый длинномерный предмет. Едва не уронил: глянул — и оценил. Ружье, казнозарядка Паули. Десять выстрелов в минуту. Одобрено военным министерством Франции и лично Наполеоном Бонапартом.
Одобрено военным министерством Франции и лично Наполеоном Бонапартом. Впрочем, пока бюрократы министерства множили документацию, императора благополучно разгромили — и ружейных дел мастер Самюэль-Иоганн Паули канул в безвестность.
Все лавры бедняги достались немцу Дрейзе и французу Лефоше.
— Патроны — у ясной панны Пин-эр. К сожалению, по жалкому десятку на… э-э-э… личико. Андерс, держите, взял и на вашу долю. Olsen, przyjaciel, dobra fuzyja!
Князя переполняла энергия. Он снова ненадолго исчез. Вернувшись, поднял к луне нечто, похожее на его замечательную трость. Древко, цепь, украшенная шаром — точь-в-точь всклокоченная голова ребенка…
«Разбойник!» — вынес приговор Торвен.
Он был прав. Лучший экспонат второго, средневекового зала — моргенштерн Иоанна Разбойника, герцога голштинского. Личный трофей Гарольда Синезубого, объединителя Дании. Железная рукоять, железная цепь; увесистая «звезда» с острыми «зубами»…
Настроение поднялось. Не из-за новых «фузей» и грозного трофея — из-за компании. Торвен вдруг понял, что воскресший Волмонтович начинает ему нравиться. А голос какой! Жаль, поет всякую ерунду.
«Мраморная невеста»? Фи!
Пусть недолга наша радость,
Мы лишь гости на земле!
Мы утопим нашу младость
В поцелуях и…
— Побереги-и-ись!
Нутряной бас сеньор-сержанта прервал легкомысленный куплет.
— Я вам покажу Зеландию! — колеса чиркнули по плитам галереи. — Мертвяки стокгольмские, свеоны драные! В аду, на сковородах, помнить будете!
— Гере Ольсен, — осторожно начал Эрстед. — Может, не стоит? Все-таки экспонат?
