— Теперь я понимаю, отчего вас не столько боятся, сколько уважают, — лукаво заметила Линн, и прыснула со смеху.
— Ну вот и славно. Подумай над моими словами, — тётушка Фло чмокнула маленькую гостью в нос.
— Да, твоя дрорда дом не спалит вместе со мной? К огню я не очень… — засомневалась эльфийка, представив себе перспективу получить на своё попечение два маленьких чудовища и внутренне содрогнувшись. — И кстати, она правда умеет огнём плеваться?
Посмотрев скептически на Кану, Линн шагнула к веранде, где Зела ещё не успела убрать всё со столика. С самым невинным видом она наколола большой вилкой оставшееся на тарелке пирожное с заварным кремом и поднесла его к мордашке сонно зевающей Синди.
Та с интересом принюхалась. Затем брезгливо фыркнула и с такой явной укоризной глянула на хозяйку, что обе с интересом наблюдающие за этой сценкой волшебницы улыбнулись.
— Лю! — строго сказала Линн, указывая пальчиком на по-прежнему маячащее перед дрордой пирожное.
Та скептически посмотрела на пирожное, словно удивляясь — отчего такая лёгкая работа? И деликатно кашлянула ярким огненным шариком.
— Совсем неплохо, и даже очень неплохо, — заметила тётушка Фло, расковыряв хрустящие вонючие уголья — всё, что осталось от кондитерского изделия.
А обнаружив, что оплавились и чуть потекли даже зубья серебряной вилки, улыбнулась и покачала головой. Но ничего не сказала — недаром она считалась одной из умнейших женщин не только острова, но и всего известного мира.
* * *
Сперва послышался звон колокольчиков. Совершенно неуместный в завывающем, не знающем о покое вольном и горячем ветре Великой Степи. Старый шаман подумал было, что он уже или бредит, или слышит звон упряжи Великой Кобылицы, что провожает в последний путь почитающих её. В далёкую, призрачную даль — и аж до предвечных степей Падшего бога.
Однако сквозь шум ветра и лопотание изорванных шкур донёсся царапающий звук подковы о ненароком попавшийся камень — уж такое степняк различит даже спьяну или во сне. Затем фыркнула лошадь, послышались голоса.
— Галат, ты был прав, клан Серого Орла уже откочевал, — женские интонации показались полуобезумевшему шаману смутно знакомыми.
Завешивающая вход драная кожа откинулась в сторону, и в душную вонючую полутьму кто-то зашёл. Осмотрелся коротко, удивлённо втянул воздух. Подошёл поближе, склонился над угасающим телом старого колдуна, всмотрелся.
Осмотрелся коротко, удивлённо втянул воздух. Подошёл поближе, склонился над угасающим телом старого колдуна, всмотрелся. И тут же опрометью выскочил наружу.
Вернулись они уже вдвоём. Всё тот же навевающий зыбкие воспоминаия женский голос властно произнёс слово Силы — и почти угасший магический светильник засиял, словно упавшая с неба звезда, удивлённо озирая нищету и запустение дрянного, брошенного шатра.
— Какая встреча, ну надо же! — насмешливо протянула та же недостойная.
Наливаясь гневом, старый шаман всё же нашёл в себе крохи сил. И открыл глаза — медленно, с усилием, словно поднимая железную гору. Возле его ложа, судя по всему — последнего, стояла Нагит. Владеющая силой из испокон веков враждебного клана Вольного Ветра.
— Что с ним, мать? — спросил молодой крепкий парень, с тенью былой боязни взирая на некогда сильнейшего колдуна Степи.
Ещё не пожилая, но рано увядшая женщина провела над беспомощным стариком ладонью. Еле ощутимое сквозь манящее забытьё и холод дыхание Силы пронеслось по его телу, заставив заскрежетать зубы от собственного бессилия.
— Хм, интересно… похоже, умирает, — пробормотала она задумчиво.
— И что теперь? — Галат метнулся наружу, притащил седельные сумы и бросил у входа.
Мать его задумалась, глядя на немощного шамана.
— В другое время — собственноручно добила бы палкой, не задумываясь. С удовольствием, как самую ядовитую из змей. Много ты зла принёс, Сульди, и мне тоже. Но всё же… — она заколебалась.
— Галат, принеси воды. И хвороста — мне потребуется кипящая вода.
Шаман впал в полубредовое забытьё, ибо жизнь уходила медленно, но неотвратимо. Он уже почти не чувствовал, как в него влили целебный, восстанавливающий силы взвар. Затем пальцы вложили в рот щепоть горького растёртого порошка и сдавили особые точки на шее, заставив уже почти не подчиняющееся разуму тело судорожно сглотнуть. И ещё отвара — уже какого-то другого, горячего и вонючего. И призыв Силы, свежей струёй влитой в изголодавшееся по ней естество…
— … Видишь ли, Галат, этот упрямый старик умирает не от старости, и не от кинжала под лопатку. А если сильнейший — давай уж смотреть правде в глаза — сильнейший шаман Степи уходит по следу Великой матери-кобылицы, то я хочу знать причину… — негромкое бубнение где-то рядом мешало.
Мешало соскользнуть окончательно в сладкое и бездумное ничто. Теребило, тянуло, суетливо тормошило. В страхе обезумевала мечущаяся меж мирами душа, дёргалась, так и не решившись ни на что.
И всё же Сульди открыл глаза. Сделал то, чего никогда не ожидал сам от себя.
Ночь, благословенная пора! Чтобы знать это, шаману не нужно даже выходить из кибитки и смотреть на полное ярких южных звёзд небо. Ночь, дающая отдых одним и время трудов другим. Она входила в душу, мягким и повелительным шёпотом нисходя с небес.
— Ну вот, кажется, очухался, — на время пригашенный шар света вновь засиял, и Сульди увидел перед собой самую ненавистную, самую сильную и увёртливую из своих противников.
Она, чуть склонив набок голову с длинными, сальными и уже начинающими седеть волосами, разглядывала старого шамана. Открыла было рот, затем передумала и сказала другое.
— Помнишь своего сына, Сульди?
Ещё бы не помнить ему своего единственного Архая! Сильный, как степной бык, резвый как жеребец-трёхлетка парень год назад погиб на скачках в честь праздника Весенней Кобылицы. Как тогда разум отца не помутился от горя — того не ведал никто. А ведь двадцать сыну этой осенью исполнилось бы…
— Как ты думаешь, старик, просто так находится слепень, что жалит лихого скакуна? И просто ли так наездник, которого взбесившийся жеребец выбрасывает из седла на полном скаку, посреди ровной степи вдруг падает не на землю, а шеей на вовремя подвернувшийся камень?
Во взгляде её не было торжества или злости — одна лишь бесконечная усталость.
А ведь двадцать сыну этой осенью исполнилось бы…
— Как ты думаешь, старик, просто так находится слепень, что жалит лихого скакуна? И просто ли так наездник, которого взбесившийся жеребец выбрасывает из седла на полном скаку, посреди ровной степи вдруг падает не на землю, а шеей на вовремя подвернувшийся камень?
Во взгляде её не было торжества или злости — одна лишь бесконечная усталость.
— Я догадывался. Но доказать ничего не мог. А теперь не могу даже и сделать с тобой то, чего ты заслуживаешь, — угрюмо ответил старик, глядя в тёмные глаза степнячки.
— Чего я заслуживаю… — протяжно повторила она, словно пробуя его слова на вкус.
— Нет, Сульди. Ты был самым сильным и грозным шаманом Степи, это правда. Но правда также и то, что вдаль ты всегда видел лучше, чем вблизи. Помнишь то лето, когда вы разбили в битве наш клан Вольного Ветра? Помнишь молодую наложницу, что приволокли тогда в твою кибитку и бросили на ковёр перед тобой, ещё хмельным от запаха нашей крови и ощущения своей победы?
