И тут из коридора донесся сдавленный вскрик, грохнула дверь, очень дробно простучали ботинки, Санька отпрянул: мимо него в палату ворвался совсем молодой парнишка в страшно грязной форме.
— Господин полковник, Василий Иванович! Там!..
— Смирно, лейтенант! Докладывайте.
— Там, — парнишка судорожно вздохнул, — вы сами… Это недалеко от того бункера…
— Что недалеко от бункера? — Адам встал. Но в палату уже вносили носилки, одни за другими. Потом солдаты, топоча, вышли. На полу остались грязные отпечатки сапог и три пары носилок с неподвижными телами на них. Две девочки-наземницы, Санька их раньше не видел… а мужика узнал, хоть и не сразу, но узнал — это он вез его к «Арамису» в тот день, точно, с красной шеей, рассказывал про копченую рыбку и сына в Гоби.
Потом Санька понял, что не заметил чего-то очень важного. Дядя Адам стоял перед мертвой девочкой на коленях и внимательно что-то рассматривал. Долго. Очень долго. К нему присоединился Макарушкин.
Наконец Адам встал и медленно-медленно пошел к марцалу. Он не дошел двух шагов. Барс так же медленно-медленно поднимался ему навстречу. У него было абсолютно белое неподвижное лицо и черные провалы глаз…
— Это не я, — сказал он тихо. — Слово чести — это не я.
— Ну да, — ватным голосом сказал Адам.
— Слово чести — это не я.
— Ну да, — ватным голосом сказал Адам. — Не ты. Обязательно — кто-то другой.
Он обеими руками — накрест — взял марцала за лацканы и изо всех сил впечатал в стену. Посыпалась штукатурка.
— Это не я, — ещё тише, уже почти неслышно прошептал Барс. — Меня предали… Поэтому — я все скажу.
— Тебя… — Удар о стену. — Предали… — Еще удар.
— Адам, Адам, — торопливо заговорил Макарушкин, — пожалуйста, не надо. Пусть говорит, хрен сучий, опомнись, ну, Адам, Христом-богом тебя прошу!
И только после этого Адам разжал руки и отступил на полшага.
А Санька наконец разглядел то, чего не заметил сначала. У одной девочки и у мужика-водителя на висках были сероватые бугристо-вздувшиеся пятачки сварившейся кожи — этакие грязные апельсиновые корочки. И наверняка найдется такой же пятачок у второй девочки…
Он никогда не видел следов от смертельных ударов «щекоталки», но точно знал — это они. На третьем курсе читали лекцию — как имперцы поступают с людьми. Показывали слайды.
Как имперцы…
Санька помнил, как его держали, а он рвался, рвался и орал, царапался, кусался. Потом ничего не было. Потом он понял, что ревет, уткнувшись в мокрое и горячее. Чья-то рука неловко гладила его по затылку.
Он отстранился. Это была медсестра Лидочка.
— Ничего, — тихо казала она, — ничего… Уже все.
— Где они?
— Уехали…
— Куда?
Лидочка пожала плечами:
— Мне не докладывали…
* * *
С тех пор как Кеша втолковал Большим-громким, что он здесь, рядом, что он их оживляет, а если уходит, то ненадолго, а их громкость делает ему больно, его дежурства с каждым приходом становились интереснее и привлекательнее. Немножко придя в себя, Большие-громкие принялись разговаривать с ним прямо в голове и там же, в голове, показывать картинки. Кеша все собирался рассказать об этом Вите, но забывал. На картинках Большие-громкие были совсем живые и целые, приятно похожие на Взрослых, только шерстки побольше, и у них даже были имена — Холошш и Денишш. Когда Кеша звал их не в голове, а голосом, они уже могли улыбнуться и осторожно помахать лапкой. Это было хорошую. А другое — плохо: они должны были спать, но не спали. Не хотели. Он спрашивал, сердился, а они не спали.
И вдруг показали почему! Картинка была такой ясной, словно он видел её своими глазами совсем близко.
Где-то недалеко — этаж, ещё этаж, и ещё этаж вверх — лежали-спали Маленькие-маленькие. Два. Кроме них, в комнате были ещё два — женщины. Одна спала, ей было плохо, но она не звала. Другая… Другая громко кричала внутри, но шаг за шагом подходила к Маленьким, сжимая в руке злую вещь, от которой Маленьким будет плохо. Она не хотела идти, её тащили веревочки, уходящие куда-то вверх. Между нею и Маленькими стояли, раскинув руки, Холошш и Денишш, но сделать ничего не могли, они становились все бледнее и бледнее, но отчетливо повторяли: «Кеша, помоги Маленьким, защити, это здесь, близко, ты успеешь…»
Кеша открыл глаза, на мгновение застыл, переводя полученные мысленно указания в реальное пространство. Затем издал телепатический призыв о помощи и ввинтился в дыру в стене.
Затем издал телепатический призыв о помощи и ввинтился в дыру в стене.
* * *
Это было невозможно, немыслимо, невыносимо, саморазрушительно! Она пыталась стоять на месте, идти в другую сторону, падать, но жесткий приказ тащил и тащил её вперед, сквозь мерцающие бесплотные тела Холоса и Денизы, сквозь прозрачную колыбель со смеющимся малышом, протягивающим к ней руки, сквозь личико её родной дочери — да, вот так она впервые сказала «мама», уже понимая, что говорит, а не случайно складывая звуки… Маша пыталась разжать руку с пистолетом, а пальцы не слушались, пыталась споткнуться, а ступни медленно и безостановочно перемещали её к маленькой кроватке с марцальскими детьми. «Я не сделаю этого, не сделаю», — как заклинание повторяла она, и сердце все больнее и больнее колотилось уже в самом горле, потому что сопротивление приказу уничтожало её физически.
И тут сверху на спину обрушилось что-то легкое и стремительное, она упала, перекатилась и встретилась взглядом с зеленоглазым чудовищем. В сознание, перекрыв все фантомы, разорвав принуждение чужой воли, ворвался истошный вопль: «Нельзя-а-а-а!!!»
Что-то лопнуло внутри и хлынуло наружу, чужие нити порвались, и Маша с мгновенным ужасом и облегчением рухнула навзничь, раскинув руки.
Единственное обстоятельство, которому Вита хоть как-то могла радоваться в сложившейся ситуации, — что в результате операции никто не пострадал. По верхним этажам госпиталя коты, благодаря халатам и шапочкам, умудрились проскочить практически незаметно в обе стороны. Охрана же спецбокса, вняв недавним предостережениям лучшего специалиста по внеземным формам жизни, при виде котов спокойно легла на пол, потом, по подсказке Виты, сползлась в бокс напротив, любезно показала, как он закрывается, — и теперь, судя по звукам, резалась в карты. Вите оставалось только позавидовать им. У неё под началом — а вернее сказать, на руках — внезапно оказались два взрослых инопланетянина-кота и один подросток, её собственный внезапный сынок; два вышедших из комы, но ещё с мутными глазками инопланетянина-нудиста; агент имперцев, она же крутая телепатка по совместительству; два телохранителя на грани нервного срыва; Ким, давно перешагнувший эту грань; и — вот уж в буквальном смысле «на руках» — две новорожденные полумарцалочки, Барсовы детки, и их вымотанная трудными родами (остались одни глаза) маленькая мамаша-рыжуха. И все, кроме младенцев, были твердо уверены, что она, Вита, точно знает, что делать дальше.
А у Виты был жестокий затык.
Она уже со второй половины дня начала подозревать, что в городе происходит что-то серьезное и опасное. Это отсутствие Мартына во всех местах, где он мог находиться, а потом — просто отсутствие связи с Базой. Это взревывавшие несколько раз сирены где-то вдали. Это бесконечные рассказы по репродуктору о выигранном космическом сражении, чьи-то истеричные, захлебывающиеся крики о победе, о не напрасно пролитой крови… Потом телефон снова заработал, но стало ещё хуже, потому что по обоим договоренным с Мартыном адресам, куда при первой же возможности ей следовало отвезти очнувшихся «нудистов», ответили чужие люди, не знавшие пароля.
