— Точно, — хмыкнул Коля, — и плюнуть через левое плечо на соседа.
Адам добрался до телевизора и, не найдя пульт, ткнул нужную кнопку на корпусе.
На экране появились двое ведущих, загримированных под Бивиса и Батхеда.
— Крутой оттяг получается, — сказал один мерзким голосом.
— Только надо посмотреть телевизор, — ещё более мерзким голосом отозвался второй.
— И телки классные. Видел, какие у неё сиськи?
— У которой?
— У той, которая сейчас сбацает нам клевый романс — «Пойми мою печаль». Понял, да?
Людмила Михайловна, болезненно сморщившись, воскликнула:
— Адам, голубчик, убери эту гадость!
Не послушавшись, Адам молча ткнул пальцем в угол экрана. Там, на маленьком циферблате, только что сменились цифры. Было 04:59. Стало 05:00.
Потом стало 05:01.
— Максим, вы что-нибудь понимаете? — спросила Людмила Михайловна.
Тот развел руками. Руки заметно дрожали.
— Макс, ты посиди, — обеспокоенно сказал Коля, — я тебе водички принесу. И ушел на кухню.
— А никто не слышал? Может, нам опять время перевели? Телевизор-то выключен был?
— Да ерунда какая-то. Небось пленку перепугали, спьяну.
Упрямый Адам стал переключать каналы.
— Да… да… да…
— Прекратите! — вдруг завизжала Катерина. — Вы что, ничего не поняли? Нас же похитили! Дети! Где дети?!
— Кать, ты чего? На месте дети, я смотрел, — перебил жену возникший в дверном проеме Николай. — Все путем. Народ, а кто Леночку видел? Они так без тельняшки и бегают?
— Да на кухне они, — раздраженно бросила хозяйка дома. — Прокурили насквозь…
— На кухне был я, — терпеливо объяснил Коля. — И в ванной был. И к детям заходил. Нет их нигде…
Ни Леночку, ни митька больше никто никогда не видел. Обувь и верхняя одежда нашлись в прихожей, и трофейная тельняшка так и осталась у токаря.
На всю жизнь…
Адаму следующие несколько дней запомнились как рваный полусон-полубред — люди в форме, собаки, отпечатки пальцев, протоколы… Больше всего он боялся, что опоздает прибыть к новому месту службы. Однако — хотя он действительно опоздал — никаких неприятностей это не повлекло. Его внимательно — очень внимательно — выслушали, потом его выслушали ещё раз, в другом месте; в результате в его предписание были внесены существенные изменения…
…Когда же наконец хватились паршивца Саньки и отпоили перепугавшуюся бабку Калерию, то оказалось, что мальчишка так и спит под столом и его невозможно добудиться.
Он проспал ещё двое суток.
Глава первая
Санька
17 августа 2014 года
Планета Земля
Пыльная летняя жара, прибитая к мостовым несколькими каплями дождя, не желала покидать город. Она облепляла подоконники, висла на крышах, скручивала листья в трубочки, исподволь крошила старые питерские кирпичи. И Санька — вернее, старший мичман Александр Смолянин — вдвойне радовался, что приехал в город не тросовиком, а на своем верном «Урале», предмете жгучей зависти сослуживцев. Зависть они прикрывали едкими насмешками и бесконечными советами «сменить дедову рухлядь на простой двухместный глайдер». Против двухместности Санька вовсе не возражал; он любил, когда скорость, ветер в лицо, а Юлька прижимается сзади всем телом и смеется. А кроме того, мотоцикл — это стильно. А глайдер — пошло. Глайдеров этих наштамповали, как китайских велосипедов. Так и кишат.
Он поддал газу, перестроился в левый, запретный для простых смертных ряд и понесся по Московскому проспекту. Встречное движение было не в пример реже, чем попутное: народ в преддверии двадцать второго числа потянулся прочь из города. Разумеется, те, кто имел возможность пересидеть эту неделю на дачах, у родственников, на курортах — в общем, где угодно, лишь бы подальше от Питера.
Остановившись у светофора, Санька посмотрел направо. Рядом стоял, подрагивая, трепаный «зайчик», такой же нервный и испуганный, как и его водитель: рыхлый кругломордый пожилой шпак. Рядом с ним сидела такая же рыхлая тетка с обвисшими бесцветными волосиками. Стекло было опущено, и Санька почти ощутил запах кислого пота, пропитавшего кабину «зайчика». И водитель, и женщина боязливо косились на Санькину форму.
Эх вы, сказал он про себя. Очень хотелось сказать это вслух, и ещё много чего хотелось сказать, хлесткого и справедливого. Эти пацаны через неделю пойдут за вас умирать, а вы стремаетесь устроить им настоящий праздник!..
Но он ничего не сказал. Это был бы нелояльный поступок, и хотя за нелояльные поступки начальство не наказывало даже гардемарин, сами гардемарины никогда не простили бы ничего подобного ни своим, ни тем более инструктору…
Нравы у них были простые. К чему усложнять жизнь, если она легко и празднично может оборваться в четырнадцать лет?
Санька четко, как на смотру, вскинул руку к кожаному шлему, холодно улыбнулся и легко ушел вперед, едва желтый сменился зеленым.
Еще немного — и он, обогнув старинный памятник на площади, выкатился на Пулковское шоссе. Отсюда до военного космодрома, базы «Пулково», где базировались дивизия сторожевых катеров и летная школа, было одиннадцать минут. Оставалось время перекусить перед вылетом и купить шоколадку для медсестры. Санька не помнил, чье сегодня дежурство, но шоколадки любили все. И нельзя рисковать, что из-за какой-нибудь ерунды (вроде прыща на морде или покрасневших от недосыпа глаз) его гардемарин не допустят к зачету.
Сегодня из его ребятишек работали двое: за Анжелу он был спокоен, а вот Пашка его тревожил. Летал пацан хорошо, но нервно и, войдя в раж, начинал расходовать боезапас без удержу — если не сказать хуже. Последняя тренировка по учебной стрельбе прошла благополучно только потому, что перед самым началом Санька завел ученичка в каптерку и навешал плюх, приговаривая: «Не заводись, таракан! Мозгом думай!» Может, и сегодня навешать?..
Что было хорошо — оба его подопечных, как и он сам, не боялись радиационных поясов. Это был не слишком частый дар — и очень ценный. Большинство — пожалуй, девять из десяти — в Поясах летать не могли, что-то у них творилось то ли с визиблом, то ли с мозгами; ребята теряли ориентировку, видели всяческую чертовщину… Санька раньше пытался вытрясти из них, что там такое происходит, в Поясах, пока друг Толик по прозвищу Мохнатый не сказал ему:
«Не знаешь — и хорошо.
.
Что было хорошо — оба его подопечных, как и он сам, не боялись радиационных поясов. Это был не слишком частый дар — и очень ценный. Большинство — пожалуй, девять из десяти — в Поясах летать не могли, что-то у них творилось то ли с визиблом, то ли с мозгами; ребята теряли ориентировку, видели всяческую чертовщину… Санька раньше пытался вытрясти из них, что там такое происходит, в Поясах, пока друг Толик по прозвищу Мохнатый не сказал ему:
«Не знаешь — и хорошо. Я бы тоже лучше не знал…» Мохнатый мог держаться в Поясах, но у него были седые виски.
Так что пару Анжела-Пашка ждало блестящее будущее. Они с ходу попадали в элиту — в «беспредельщики». В дивизии таких пилотов было пятеро, в Школе — один Санька. Полеты на предельных высотах, засады над местами предполагаемого выхода имперских кораблей из суба…
Санька свернул с шоссе на боковую дорогу и, притормозив перед шлагбаумом, посигналил.
Во множестве машин, разбегавшихся из Питера подобно тараканам, сидели перепуганные мужчины (рыхлые и мускулистые, лысые, лохматые и причесанные) и женщины (красивые, уродливые и никакие), — но только два пассажира «зайчика» вообще не думали о подступающем двадцать втором августа. Их не беспокоили брошенные без присмотра вещи, неизбежные по возвращении косые взгляды коллег и соседей, переживших Дни гардемарин в городе… Да и не собирались эти двое возвращаться так скоро. В трехстах километрах от города находился небольшой схрон, снабженный всем необходимым на несколько месяцев — затаиться, отлежаться, пропустить погоню «поверх себя». Нынешний тараканный исход подарил двум пассажирам «зайчика» благословенную возможность сняться с места, не привлекая к себе внимания, а это означало — шанс. Шанс, может быть, выжить.
