Юлька открыла глаза.
— Ты дышишь не так.
Юлька открыла глаза. С болью свела взгляд. Перед нею расплывчато белела огромная бледная рожа. Потом рожа отодвинулась и растроилась, и Юлька все вспомнила.
— И не дергайся, — сказал Антон, усаживаясь на свое место и брякая о столешницу большой пластмассовой чашкой. Юлька провела языком по губам, слизывая холодные капли. Теперь она чувствовала, как вода стекает по шее, как холодеет и мокнет майка на груди… Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой — руки ей стянули за спиной, а ноги примотали к ножкам стула. Ноги она ещё кое-как чувствовала, а руки — уже нет. — Дергаться бесполезно.
— Что вы сделали? — спросила она невнятно, но её поняли. — Зачем?
— Мы. Тебя. Связали, — сказал Антон очень раздельно. — Если будешь делать то, что надо, — все будет нормально. Если попытаешься выдрючиться — пеняй на себя.
— Не понимаю. Что — делать?
— Пока что — просто отвечать по телефону. Если он будет ещё звонить. Что у нас все в порядке. Есть, так точно. Ясно?
— Нет. Вы что-то задумали?
— А то. Иван, растолкуй ей. Я не могу… — Он сморщился, как от зубной боли.
— Они нас за кроликов держат, — сказал Иван. — Думают, нас разводить легко. Думают, мы дурни. Ты вообще-то поняла, что этот Барс замыслил?
— Как ты смеешь… так… о марцале…
— Смею. И среди них попадаются… Ты хоть поняла, что он предатель? Или ещё нет?
— Предатель? — У Юльки пересохло в горле. — Кого он предал? Кого?
— Кого-кого… Своих, кого же еще. Детонаторы фальшивые, ясно? Я случайно засек. Учебные они. Там маркировка на них специальная. Так кто он после этого?
Юлька втянула воздух. Выдохнула. Сердце, на секунду остановившееся, заколотилось.
— Так ведь так и было задумано, — сказала она. — Чтобы те, — она коротко вздернула лицо вверх, — были уверены, что все по правде. А как они узнать могут? Спросить кого-то из нас. Знаешь, как они умеют… И мы должны быть уверены, что взрыв будет. Что все по-честному. А вы теперь…
— Бу спока, — сказал Иван, ухмыляясь. — Все и будет по-честному. Мы свои детонаторы поставили. Настоящие.
— Двенадцать штук, правда, — вмешался третий, Петр. — У нас всего двенадцать было. Но и этого хватит.
— Так вы хотите… взорвать?
— А ты хочешь сдаться?
— Но марцалы не собирались взрывать город! Они только хотели этим козырнуть. Вы что, ребята! Это же марцалы. Это же… наши! — У неё не нашлось другого довода.
— Значит, ты хочешь сдаться, — как бы не слыша её, сказал Петр. — Значит, ты такая. После всего… после пацанов сгоревших… Ты сама-то кто? Слухачка щипаная, придонный персонал. Тебе-то все одно ничего не грозило…
— Не заводись, — сказал Антон. — Она ничего такого не сказала.
— Нет, сказала. Сказала, что хочет сдаться.
— Не сказала.
— Сказала, я сам слышал.
— Не сказала.
— Сказала, я сам слышал.
— Ничего ты не слышал. Уймись. А ты, — повернулся он к Юльке, — тоже думай. Откуда ты можешь знать, что они хотели, чего не хотели? Телепатка, что ли?
— Немножко, — соврала Юлька. — Я знаю, когда говорят правду.
— Ну и?..
— Барс мне именно так и сказал: козырнуть. И я поняла, что это правда.
— Врешь, — беззлобно сказал Антон. — Вот я точно знаю, когда врут. Меня ещё весной начали раскачивать. И сказали, что потом сильнее раскачают. Почему мы этого Барса и заподозрили…
— Откуда у вас детонаторы?
— Со складу, вестимо, — хмыкнул, Иван. — Откуда ещё детонаторы берутся?
— Мы их давно скребанули, — пояснил Антон. — Рыбу глушить хотели. А видишь — для настоящего дела понадобились… Барс — предатель. — Он резко изменил тон, глаза его сузились. — Он хочет сдаться. Их несколько таких. Хотят остаться на Земле.
— А… остальные?
— Ну… если Империя захватит Землю… Чего им тут делать? Коров пасти? Будут биться до последнего, а потом — взорвут все к чертовой матери.
— Взорвут нас… и смотаются… Так, по-вашему?
— А зачем нам жить? — тихо спросил Петр. — Нам и сейчас-то особенно незачем жить, а под Империей… Или тебе это все по барабану?
— Не задирайся к ней, — сказал Антон. — Она ещё ничего такого не сказала.
— Ну так подумала!
— И не подумала, — сказал Антон. — Так вот, слушайте меня. Если Барс вдруг позвонит и скажет, что отбой и все такое… Он же Предатель.
— Значит, надо взрывать, — сказал Петр.
— Не сразу… Мы просто не выйдем из бункера. Потребуем адмирала и все ему объясним.
— И что? — недовольно спросил Петр.
— А то. Сейчас власть у нас, вот на этой самой кнопке. Мы втроем — или ты с нами? тогда вчетвером — сможем дежурить круглосуточно много дней. Или месяцев. Потребуем, чтобы имперцы убрались навсегда. И если они сунутся хоть раз… хоть на самую глухую окраину… тогда — взрывать. Вот тогда, Петька. Только тогда. Понял меня? Только тогда.
— Понял… — протянул Петр.
— Бесполезно это, наверное, — сказала Юлька. — Ну сотрем мы в порошок Питер. А остальные города? Они же останутся.
— А сейчас во многих местах при кнопке сидят решительные пацаны, — сказал Иван. — Ты про «Шрапнель» слышала?
Юлька слышала. «Шрапнелью» называлась широко известная «секретная» организация, объединяющая гардемарин КОФ из разных школ и даже разных стран. Они переписывались, устраивали какие-то встречи, съезды — в общем, производили большой шум… Юлька была уверена, что все это нельзя принимать всерьез. Да и Санька… он тоже так говорил.
— Слышала, — сказала она.
— «Шрапнель» — это так, вроде обертки, — сказал Иван.
— А вот что у неё внутри есть — это серьезно. Это решительные пацаны. И такой вариант мы с ними обсуждали.
— И не только такой, — сказал Антон.
— Не только, — согласился Иван. — Но пока что в работе — этот.
Юлька опустила голову. Все стало ещё безнадежнее, чем было раньше.
— Развяжите меня, — сказала она. — Я с вами.
* * *
Они заходили на посадку и касались полосы с интервалом в сорок секунд: девятка «Арамисов», два «Портоса» и две «Звездные птицы» — последние, кто ещё оставался в небе. Тридцать три пулковских корабля к этому времени уже вернулись на землю — на саму базу, на запасные полосы, на чужие (и даже весьма отдаленные) базы; кто-то сел просто в чистом поле, прорыв трехметровой глубины траншею, кто-то — на шоссе… Возможно, к вечеру объявятся ещё несколько пилотов — какая-то надежда оставалась. Возможно, их будет человек десять… Из тех, кто сумел приземлиться, почти половина имели дозу свыше ста рентген, причем четверо из них — под тысячу. Их вытаскивали из кокпитов словно обваренных, с красной вздувшейся кожей, с выцветшими глазами, малейшее прикосновение вызывало боль и кровоподтеки. Немедленно на вертолетах облученных перебросили в госпиталь; туда же на служебном глайдере сейчас отправлялись семнадцать человек из преподавателей, наземного персонала и гардемарин начального класса, которые согласно картотеке годились в доноры костного мозга — это нужно было ребятам на первые двое-трое суток, пока в репликаторах не вырастут в достаточном количестве клетки их собственного костного мозга. Капитан первого ранга Геловани попал в число доноров и был этим почти счастлив…
Сегодня Геловани испытывал вот это «почти счастье» во второй раз. Первый был — когда он понял, что вторую волну поднимать в небо не нужно, что имперцы уходят, уходят!..
Размеры потерь стали известны позже. То, что они будут огромны, Геловани понимал ещё до начала сражения; так оно и оказалось: земляне и марцалы потеряли примерно четверть взлетевших кораблей — больше тысячи единиц. Но потери Пулкова были — три четверти! Насколько он знал, больший процент потерь выпал только на долю норвежско-шведской эскадры, по которой пришелся самый первый удар врага — над Северным полюсом. Из девяноста тяжелых «СААБов» вернулся только один… Пулковцам же подвернулась самая крупная из замеченных имперских группировок; и там же, в их боевых порядках, произошел мощнейший взрыв, оцениваемый этак примерно в полторы-две гигатонны. Природа взрыва была пока неясна…
