Огромные зеленые глаза. Почти круглое лицо с острыми подвижными ушами — треугольными, как у кошки, но расположенными ниже, почти как у человека. Почти человеческий рот — с губами — и плоский кошачий бархатный нос. Тело, покрытое плотной дымчато-серой шерсткой, скорее кошачье и, похоже, с фантастически подвижными суставами: Вита не удивилась бы, если бы этот звереныш выпрямился во весь рост. Сейчас он стоял сгорбившись, на трех лапах, приподняв четвертую — переднюю, — то ли готовясь ударить, то ли просто на всякий случай.
Лапка была страшненькая — шестипалая, с тремя огромными кривыми когтями на внешних пальцах и утолщенными суставами пясти. Большой, указательный и «средний» (или как в этом случае говорить-то?) были почти человеческими — безволосыми, с плоскими толстыми ногтями.
Зубы зверь не показывал. Было бы с кем побиться об заклад — Вита поставила бы на комплект всеядного, как у любого примата. Не мог этот котенок быть хищником. Она бы почувствовала, если бы её воспринимали как «еду». Малыш излучал растерянность, голод и жажду. Любопытство. Настороженность. Боль.
Удержав рвущийся наружу глубокий вздох, Вита плеснула в ладонь воды и медленно протянула «чашечку» перед собой. Вода медленно сочилась меж пальцев, капая на землю. Звереныш жалобно пискнул и тоже протянул лапку чашечкой. Прежде, готовясь к защите, он поджимал три внутренних, «человеческих» пальца, а теперь поджал внешние, с когтями, чуть отведя их в сторону. Вита вылила воду на безволосую ладошку, и котенок, разбрасывая капли, поднес лапку ко рту и жадно облизал. И придвинулся ещё на полшага.
Вита протянула ему флягу, осторожно наклонила, чтобы показать, как течет вода. Малыш понял. Он оказался сообразительнее, чем думала Вита: стал потихоньку лить воду на ладонь и быстро слизывать…
Он не знал, кто этот Большой-теплый, никогда таких не видел, только похожих, издали, когда все разломилось, но они не были теплыми. Этот был. К нему притягивало, даже издалека. И пить. Да, Большой-теплый не дразнился, он принес пить! Дал пить! Много!
Резь в животе затихла. От неожиданности он чуть не уснул, но тут с новой силой накатила волна боли Второго, и он успел очнуться и удержать ту штуку, где пить. Напоил Второго — плохо, но напоил. Остаться рядом не смог — больно. Больно и холодно.
Когда нагруженный Ким выбрался к красным вешкам, перед ним предстала совершенно идиллическая картина: на его куртке, свернувшись двойным клубком, лежали Эвита Максимовна и когтистое чудовище, казавшееся теперь маленьким и нестрашным. Вита поглаживала круглую ушастую голову, а зверь… Ким не поверил своим ушам.
Зверь мурлыкал.
Глава четвертая
Старик
20 августа 2014 года
Санкт-Петербург, Россия
Шел незаметный дождь.
Казалось, что стекла окна просто тают и каплями стекают вниз. Изнутри стекло запотевало от дыхания. По этой матовости кончиком мизинца Адам нарисовал автопортрет. Потом стер его рукавом.
Шагов подошедшего врача он не услышал. Пол в коридорах был залит чем-то тускло-желтым, полупрозрачным, пружинистым.
— Пойдемте, — сказал врач.
Адам соскользнул с подоконника, поправил светло-зеленую накидку. От неё пахло поддельной химической карамелью.
— Он в сознании? — спросил Адам.
— Если это зачем-то называть сознанием…
Врач был раздражен и очень недоволен. Адам не стал выяснять, чем именно.
Навстречу им по коридору пробежала плачущая девушка в форме Космофлота. Адам посмотрел ей вслед.
— Пять минут, не больше, — сказал врач, открывая застекленную дверь. — Вам ясно?
— Не надо так со мной разговаривать, — сказал Адам. — Мне не меньше вашего жалко парня… — Он хотел добавить, что Александр Смолянин приходится ему кем-то вроде племянника, но вдруг передумал. — Просто кое-что я должен у него выяснить как можно быстрее. От этого зависят многие жизни. Может быть, и ваша. Или ваших детей.
— У меня нет детей, — сказал врач и повернулся спиной. — Еще не хватало… Ладно, идите, — бросил он. — Но когда я скажу: все — вы встанете и уйдете.
Адам промолчал.
Койки в палате было две, но вторая пустовала. На двух подушках, безвольно завалясь набок, полусидел-полулежал истощенный и очень старый мальчик. Адам почувствовал, как внутри становится пусто и холодно и в этом холоде и пустоте дрожит натянутая мокрая жилка…
Попискивал монитор — очень часто и не слишком ровно. Из двух капельниц что-то вливалось в вены мальчика: жидкость голубовато-прозрачная и жидкость белесая, опалесцирующая.
Адам медленно подошел к кровати и сел на больничный клеенчатый стул. Стул ещё не остыл.
— Здравствуй, Саня, — сказал Адам. — Лейтенант Смолянин.
Глаза лежащего медленно повернулись в его сторону. Адаму показалось, что он слышит это движение: вязкое, производимое с усилием… так проворачивается древний застоявшийся механизм…
— Поздравляю с наградами, лейтенант. Орден Святого Георгия-Победоносца от российского правительства и медаль Серебряный щит от ООН. Немного окрепнешь…
Губы лежащего шевельнулись. Адам не столько услышал, сколько угадал:
— …недостоин… потерял…
Адам положил свою руку поверх его — сухой и холодной.
— Не говори так. И не думай. Твой бой разобран детально. Все действия признаны верными… и героическими. Гардемарины твои тоже награждены… посмертно. Ты победитель, лейтенант.
— …кого?.. — шелестящий шепот, очень далекий и слабый. — …парень и девочка… шлем снял… целые?..
— Да-да, — подхватил Адам. — Ты снимал шлем. Почему?
Это был самый странный момент в сегодняшнем разборе боя — безусловно, успешного и героического… хотя успех скорее всего принадлежит в большей степени чуду, чем превосходству оружия или пилотов… а итог отягощен тем, что в трюмах крейсера томилось двести тридцать два (а если по правде — то двести тридцать четыре) человека, из них одиннадцать детей.
Это пилот узнает рано или поздно… но не сейчас. И не завтра.
Информацию о том, что пилот совершил перед боем одно странное, граничащее с нарушением полетного задания действие, предоставили марцалы. Они якобы считали её с остатков обгоревшей корабельной обшивки. Адам многое бы отдал за подобное умение. Но земная техника — а правильнее сказать, техника, производимая на Земле, — пока ничего такого делать не позволяла, а торсионные детекторы марцалы производили только у себя… или покупали где-нибудь на галактическом черном рынке, иногда с раздражением думал Адам; поведение союзников и покровителей не всегда было логичным, хотя неизменно доброжелательным. Как бы доброжелательным…
С каких пор он перестал доверять марцалам? Нет, не то чтобы совсем перестал, но — усомнился? Вроде бы ничто не склоняло к этому. Однако же… Однако.
А главное — не с кем поговорить об этом. И это тоже странность, не находящая объяснения. Почему он так истошно уверен, что его не просто не поймут, а даже не станут слушать? Ведь не пробовал ни разу… И никто не пробовал с ним заговорить об этом. Марцалы были вне обсуждений. То есть не совсем так… Он сам путался в своих сомнениях.
— …посмотреть… — сказал Санька, улыбнулся и на миг стал мальчиком. — Смешно… без ничего… не поверил…
Потом он откинулся на подушку, отвел глаза и снова стал стариком. Больным избитым стариком. Седой ежик, дряблые щеки, тусклые запавшие глаза под сухими тонкими веками, и даже синяки не набрякшие, а наоборот…
