А у Марьяны глаза безумные, чуть косят, но не в стороны, а вверх и вниз. Маша знает, отчего это. Марьяна изо всех сил старается прорвать ментальную блокаду, и — не получается. Какой-то наркотик, наверное… во всяком случае, Маша не слышит ничего. Почти ничего. Далекое жужжание. Муха в паутине. Но это, наверное, передает тот парень в углу. Костя. Точно, Костя. Кажется, из Горловки.
А потом Маша понимает, что надо сделать полшага в сторону — и делает эти полшага. «Ложись!!!» — кричит Вик, размахивается тортом и бросает его на середину комнаты, посылая мощный образ: бомба! И все верят, на долю секунды верят, и падают торопливо, напоследок вбеспорядке стреляя, и Марьяна умирает, это Маша слышит отчетливо и почти чувствует сама: раскаленный гвоздь в висок… и Вик падает тоже, он живой, но ему страшно больно, ног нет, и Маша разворачивается на пятке и ударом ладони в нос убивает того мальчишку, который стоял за спиной и который прострелил Вику позвоночник, беги, посылает ей Вик, беги, беги, она подхватывает выпавший пистолет и распахивает дверь, двое навстречу, руки делают все сами, и оба падают, рвет плечо, рвет бок, земля под ноги, через забор, трава, канава, ещё забор, брызжут щепки, и над ухом двойной плотный взвизг.
Теперь — дорога, слышен мотор сзади, и ей не уйти бы, но откуда-то неосторожно вывернул маленький открытый глайдер, Маша ухватила водителя (лет сорок, типичный работяга, чуть под хмельком) за локоть, сдернула с машинки, сама запрыгнула в седло и склонилась к рулю. Ветер тут же впился в глаза, в уши…
Она ушла: по каким-то буеракам, по дну овражка, по редколесью — ушла. Ее пытались искать с вертолета, но она слышала звук моторов и успевала нырнуть под деревья.
Жаркий, ледяной, темный, светлый, больно, металл, укол…
То, что раньше было просто понятно, теперь обрастало рамочками, обретало жесткие контуры и становилось словами. Слово можно было сказать — про себя, хотя мучительно хотелось попробовать вслух.
Он сдерживался. Большие-белые, которые показывали Ему картинки с закорючками, только того и ждали. Не зря же они приставали до тех пор, пока в плоских черточках и линиях не появился смысл. Наверное, это тоже были слова.
Думать словами было непривычно и трудно. Слова вплывали в сознание одно за другим, большие и мелкие, основательные и вертлявые, иногда потоком, но чаще — тоненькой струйкой, порой истончающейся до отдельных капель. Каждое слово тащило за собой другие — поначалу аккуратно к нему прилаженные, но легко разбегающиеся, чтобы перестроиться по-новому.
Думать словами было непривычно и трудно. Слова вплывали в сознание одно за другим, большие и мелкие, основательные и вертлявые, иногда потоком, но чаще — тоненькой струйкой, порой истончающейся до отдельных капель. Каждое слово тащило за собой другие — поначалу аккуратно к нему прилаженные, но легко разбегающиеся, чтобы перестроиться по-новому. Слова вызывали смутную тревогу, будили воспоминания, заставляли напрягаться мускулы.
Что-то происходило. Может быть, эти, с картинками, что-то напортили или разладили, но все теперь было по-другому, даже то, что Он видел, а потому не отпускала легкая тошнота… Словно слой за слоем сходил слишком толстый полупрозрачный пластик, и скрытый под ним аварийный алгоритм с каждым разом читался все разборчивей.
«Алгоритм». Сначала это было — черное, всклокоченное, неподвижное. Потом стали видны отдельные линии, которые вскоре сложились в значок — вернее, цепочку значков, короткую ленточку в верхней части прямоугольника. Затем значки зазвучали — это было и страшно, и упоительно. Он сжимал зубы, чтобы не выдать себя, а слово в голове теперь стало похоже на большую коробку. Он знал: если откроешь — оттуда выпадет множество слов. И знал — лучше не торопиться. А ещё — Он надеялся, что снова придет Большой-теплый. Один раз он уже пришел. Он поможет.
А потом давящая тоска, которая преследовала Его все эти долгие часы, пробиваясь сквозь жужжание назойливых Больших-белых, вдруг раскрылась визжащим провалом — и Он ухнул туда, едва успев зажмуриться.
Его Второй уходил. Насовсем.
В пруду плавали серые птички. Ветерок короткими полосками ложился на воду, разгонял стрелки ряби и улетал дальше по своим делам. Позади, совсем недалеко и невысоко, с негромким шелестом проносились разноцветные вагончики тросовиков. На противоположном от «Ракушки» берегу старые ивы полоскали ветви в темной воде. И, припарковав «субарик» на стоянке кафе, Вита с Адамом почему-то не стали подниматься на террасу, а убрели именно туда, к ивам.
Дорожка, ещё не просохшая после ночного дождя, была скользкой. Было приятней идти рядом, по траве, густой, мокрой, мягкой. Запахи травы, воды, тины, свежести чуть кружили голову. И может быть, поэтому Адам старательно поддерживал спутницу под локоток, хотя никакой необходимости в том не было. Даже, скорее, наоборот — это он шел по скользкой дорожке в городских туфлях на гладкой подошве.
«Идет по скользкой дорожке…» — подумала Вита и покосилась на Адама.
— Что-то я давно молчу, — отозвался Адам. — Странно, правда?
— Почему странно?
— Вообще-то я в присутствии женщин куда более разговорчив. Если не сказать, болтлив.
— Я в курсе.
— Неужели помнишь?
— Помню. А знаешь почему? Ты единственный сообразил притащить мне табуретку. Настоящие джентльмены — редкость. Их нужно запоминать. Вырубать на скрижалях.
— Какой я джентльмен, — усмехнулся Адам. — Простой полковник. К счастью, без полка.
— Офицер и джентльмен. Еще большая редкость.
— Засушить и вклеить в альбом. Я и стих придумал. «Души прекрасные страницы расклеил он по заграницам».
Вита задумчиво пошевелила губами…
— Восемнадцать.
— Что восемнадцать?
— Слогов. На хайку не тянет.
— При чем тут хайку? — опешил Адам.
— А я в альбом пишу только хайку. «Мысль пришла и ушла. Тихо вокруг. Я же стою, как дурак».
— Это про меня, — сокрушенно вздохнул Адам.
— Нет, не про тебя.
— Почему?
— Я тебя не настолько хорошо запомнила.
Он смотрел так удивленно, что Вита не удержалась и прыснула.
— Ко мне вообще трудно привыкнуть, — сообщила она. — Редко кому удается.
И, без предупреждения сбросив ему на руки свою потертую джинсовую куртку, полезла на иву.
Дерево вздохнуло. Ветки с мокрым шелестом ушли глубже в воду.
— Жалко, что коньяк сюда не приносят. Дурацкий сервис. — Вита поудобнее устроилась в развилке толстых ветвей, свесила ногу. — Что стоите, сударь? Занимайте соседнее кресло. — Она сделала широкий приглашающий жест, покачнулась, и вцепилась в ветки.
— В присутствии дамы? Не смею-с. — Адам щелкнул каблуками.
— Отмазался, — рассмеялась Вита. Дерево под ней вдруг зашелестело сильнее…
* * *
…Его подняло на одной какой-то особенно высокой волне, потом опустило — пустым затылком вниз, вниз, дыхание исчезло, темно и искры, это звезды, нет, что-то горит, падает и горит, стекло, спираль и свет. Краешек сознания коснулся обоих глаз и правой брови. Это я, подумал Санька. Я здесь. И мне, наверное, конец. Конец, конец! — радостно и звонко отскочило от стен. Зубчатые слова цепляли, как репей. Он хотел перелезть через забор, красно-коричневый, занозистый, но по ту сторону сидели серые потные собаки, тысячи собак, сидели неподвижно, плотно, как семечки в подсолнухе, и смотрели на него, раскрыв черно-розовые пасти. Ты очнись, очнись, шептал кто-то мягкий, с большим теплым сердцем, оно било на три счета: ду-ба-дамм… ду-ба-дамм… Ага, сказал Санька и приподнялся на локте. Обзор был плохой, край койки закрывал треть сектора, да ещё эта дурная подушка, сколько раз говорил… они появятся оттуда, из мертвой зоны, и опять ничего не удастся сделать, не успеть, не успеть… очнись… у неё были рыжие волосы, это он заметил, Боже, что же с ними стало в том аду… из стены вдруг проступил на миг барельеф: мальчик и девочка, взявшись за руки, летят куда-то, это же Пашка и Анжела, конечно, это они и были там, точно, как я не догадался раньше… что это гудит?.. очнись, очнись!.. опять волна, шелест, взлет, падение, захватывает дух, нет, нет, нет, я дышу, вот: дышу, слышите же… не надо больше уколов, и электричества не надо, я же вот он, я лечу… разряд!.. больно… не хочу больше, не хочу, пожалуйста… разряд!.. ты должен хотеть, сказала рыжеволосая девочка, так надо, поэтому дыши и не давай сердцу замирать так надолго… ты кто? — спросил Санька, кося глазами, люди с твердыми пальцами что-то делали с его головой, но глазами он мог косить. Я — Белла, сказала девочка. Я — Белла…
