Всеядная Ррри слопала кучу мяса и гарнира (в одну порцию, но по весу раз в десять большую, чем все мои) и выхлебала десятилитровую ёмкость пива.
Всеядная Ррри слопала кучу мяса и гарнира (в одну порцию, но по весу раз в десять большую, чем все мои) и выхлебала десятилитровую ёмкость пива. Налопавшись и нахлебавшись, увалила в местный гальюн, отливать. Не уверен, что в женский. У кирутианок ведь выход мочеиспускательного канала — не отверстие, а тонкий отросток сантиметров пятнадцать длиной. Располагается он сзади и пониже влагалища, сразу за анальным отверстием, прикрытым одним из трёх паховых подвижных, мускулистых «лепестков». Неудивительно, что Ррри, зар-раза мохнатая, обожает эпатировать особей мужеска полу всех рас и народов.
Я с трудом встаю из-за стола, пошатываясь от полноты переполняющих чувств и яств, и почти как Бабуля, вперевалку, топаю к стойке. Стаканчик горилочки в завершение, и стоп. Не буду звать официанта, сам схожу…
— Брат ты мой, — говорю бармену-бетельгейзианцу, тёмно-фиолетовому псевдолису, более чем двухметровому, почти с меня ростом, — братец по разуму… ик-к… (выходит из меня полнота переполняющих яств) налей-ка мне, братан, если есть… ик-к… (снова выходит) стопарик самой что ни на есть «Горилки з пэрцэм». Е така?..
— Така е, — отвечает мне на чистейшем стэповом наречьи лис, и скалится в подобии улыбки (до чего же мы, человеки, заразны, даже нашу мимику по всем Пределам копировать пытаются…). От этой гримасы морда его становится пародией на одного из героев голомультяшек. — Ще б пак! Тоби налыты на тры пальци чы на два?
— На… ик-к… (это уже полнота чувств!) пьять… Та повный налывай! А ты звидкиля мою ридну мову знаеш, га?!
— Было дело, — переходит он на косморусский, на котором я к нему обратился сперва. — Поработал в Мыколограде. В миссии.
— К-какой такой миссии? — перехожу и я на корус.
— Единого Истинного Бога Иеговы, конечно!
— А-а-а… ну и как, много наших автокефалов и николианцев охмурили?
— Да нет, — скалится лис. — Твердолобые вы, степари… ортодоксы.
— Приятно… и-ик… слышать. Тупым сладымарям триста лет понадобилось, чтобы прийти к аналогичному выводу. Травили они нас, травили, и корус, и ридну мову из нас вышибали, превращали нас в «цивилизованных» технологианцев, а таки не вышибли…
«Только дух славянский, падлюки, таки из нас выпустили, почти что. — Думаю я невольно. — Братья русичи ужаснулись, когда освободили нас… Спрашивают, во что же вас превратили эти сволочи-техноисламисты…»
Мне вдруг делается нехорошо, в глазах щиплет, будто слёзы просятся наружу, и я добавляю:
— Извини, бетел, я пошёл… Сейчас вернусь, допью.
В гальюне (который на планетах, базах и станциях называется по-другому и по-разному, например, «туалетом» или «клозетом») я заползаю в индивидуальный отсек. Закупориваюсь наглухо и предаюсь тайному греху, о котором никто — я надеюсь! — не ведает.
Изредка я просто не в состоянии сдержать слёзы, и рыдаю, как баба, или как малый пацан. В одном файле я прочитал, что это даже полезно (женщины потому дольше и живут, что рыдают чаще гораздо!) — для снятия нервного стресса. Но традиционно, издревле, почти во всех культурах потомков землян, раскиданных по всем краям ОПределов, почему-то считается, что нам, мужикам-человекам, типа как плакать зазорно. (Везёт парамаутам, у них мужчины публично плакать не стыдятся!) По этой причине я вынужден прятаться, когда подопрёт.
(Везёт парамаутам, у них мужчины публично плакать не стыдятся!) По этой причине я вынужден прятаться, когда подопрёт.
Подпирает, к счастью, редко. Последний раз подпёрло, когда мы с Ургом угрохали Пи Че, с которым я до того успел крепко подружиться; в предпоследний раз, когда Экипаж был вынужден расстаться с Олей; а ещё раньше — по прошествии первого месяца пребывания на «Пожирателе», когда решалась моя судьба. Меня, «яйцеголового» временника, не хотели брать на постоянный контракт, и спасло меня лишь то, что за месяц я успел себя показать Бабуле, выполняя всяческие «итэдэ».
А может, сыграло роль и то обстоятельство, что до «Пожирателя» я всё-таки не один год стажа отходил на других бортах. Стэповой почтовик, дальний разведчик зинбайских освояк, транспортникаи торговых корпораций…
И конечно, штурмовой пенетратор регулярного флота Империи Хо. Там я ухитрился за короткий срок — последовательно: выслужиться в сержанты; подвергнуться аресту и оттянуть полный полугодичный срок заключения на госпитальном спутнике Тау Кита 7, копаясь в органах, ранее принадлежавших существам сотен рас, сортируя их перед отправкой в банк на хранение; выжить и выйти на волю, пусть и разжалованным вчистую, лишённым боевых наград, вымаранным из списка героев, звания Кавалера Звезды Бесстрашных удостоенных лично императором Хо XXXVIII-м, дхорр его сотри, коротышку красномордого…
А ещё-ещё раньше — я два раза рыдал как придурочный, когда особо остро вспоминалась Пума. И три раза — когда вспоминал батько та маму, без вести канувших в целинной степи…
Всего — восемь раз в жизни.
Сделав закономерный вывод, что всяческие текущие невзгоды и повседневные тяготы меня рыдать не заставляют, а неудержимые слёзы вызывают лишь сожаления об утраченном былом, я могу констатировать, что в остальное время я, вероятно, нахожусь в достаточно уравновешенном состоянии. Не самый психованный кадр, значит, из нашей тёплой компании.
…умывшись и уничтожив следы девятого приступа тайного «порока», выхожу из отсека. Дверь в соседний приоткрыта, и там вовсю друг дружке «вдувают» трое змееподобных типов, сплетённые в подобие «косички».
«Так торопились, бедолаги, — думаю я невольно, — что даже дверь не заперли!». Аккуратно прикрываю её, до щелчка замка, и шаркающими, стариковскими шагами, выхожу вон. В такого вот бессильного старика, помнящего былые удалые годы, но не способного уже ни на какие подвиги, превратилось население Стэпа. Канчук Тыщенко, продавшийся эмиссарам прадеда «текущего» Хо, смачно плюнувший в протянутую русичами через ОПределы братскую руку помощи, в своё время уж постарался опустить народ ниже некуда… Впрочем, всё это сантименты, непосредственно к делу не относящиеся. Поплакал о судьбе родины, и хватит. Что было, то было, что имеем, то имеем. Что будет, то… тому быть, не отвертишься. Эт-то что ещё за незнакомец «прекрасный»?
Моё место у стойки оказывается занятым. И какой-то громила сосёт из моего гранчака мою горилку. Лис-бетел далеко, обслуживает клиентов аж на другом конце стойки, длинной и узкой, как взлётное поле космодрома для судов досидоровской конструкции. Поблизости обретается другой бармен, точнее, барменша, похожая на человека-женщину, но только издалека и только приблизительно, этакая серо-голубая полукошка-полуобезьяна. Не помню, откуда она такая, да это и неважно. Важно, что какое-то невоспитанное мурло выжирает мою — МОЮ! — выпивку. Дхорр его забодай.
— Полож взад, — советую я мурлу тихо, подойдя с тыла и приставив к спине повыше поясницы указательный палец.
— Полож, сам встань и сгинь. Мгновенно.
Но это тупое создание либо не понимает коруса, либо слишком тупо, чтобы сообразить свою выгоду и оценить предоставленный ему шанс «сохранить лицо».
