— Если у тебя ностальгия, это ещё не значит, что необходимо на корабль падаль всевозможную стаскивать, — сказал голос первого демона.
— Десс, кончай возмущаться. Если Мол попросил, сделай одолжение, оставь парня в покое. И, понимаешь ли, даже закоренелых бандитов и предателей у нас, человеков, спящими и пьяными расчленять как-то не принято, — сказал голос третьего демона. По властным интонациям опознанный мной как голос самого главного.
— Меня лично он не просил ни о чём! — огрызнулся первый.
— Он нас всех попросил, — сказал главный.
— Могу подтвердить, записочку Мол собственноручно писал, — вмешался в разговор какой-то новый, неживой, демонический голос. Похоже, звучал он из ретранслятора.
— Я этого не видел! — сказал первый.
В этот момент раздался уже знакомый мне голос Мола. Но теперь он тоже звучал из ретранслятора:
— Вот именно — ксенолог. Сол, ну одиннадцатый так одиннадцатый. Ты предлагаешь кому-нибудь из нас экстренно выучиться? Бабушке, к примеру, или вот Деструктору. Десс, хочешь быть ксенологом?
— А он и так в некотором смысле ксенолог, — сказал голос демона-китайца.
Я осторожно приподнял веки: вращающаяся в голове центрифуга прекратила движение, зато глаза больно резанул свет.
Затем я приподнял голову и первое, что увидели мои скошенные вниз глаза, была не пёстрая группа, спорящая, по-видимому, о моём ужасном жребии, а записка, неуклюже нацарапанная на рваном куске упаковочного материала и приколотая к моему пиджаку:
«Пожалуйста, прошу никого ЭТО не трогать. Мол.»
Часть 02: «Танжер-бета»
4: «Бойкий хлопец»
…Вспоминаю я, что монеты в этого кибер-куховара совать не положено, а надо бы — универсальную сетевую карточку. Которой у меня отродясь не бывало. На кой бес она мне?
Я эту самую карточку в нашей дальней степи видывал только у старого кузнеца, вуйка Файбышенко, что в молодости пожил года три в провид-центре, и сохранил на память кредитку, давно ставшую ему ненужной.
У нас ведь, в дикой целинной степи-то, единой Сети нету. Кажется невероятным, но — ФАКТ. Спутников связи над Стэпом мало вертится, каналов немного поэтому, и только сэла-центры меж собою и с городами вяжут они.
У нас там, в степи, вообще мало разнообразия. Только трава, трава, трава, кусты, редкие холмы и деревья, снова трава, зверьё всякое, снова трава, скотина наша, мы сами и, конечно же — дхорры клятые… и трава, трава, трава.
И десятки килОметров катить до соседнего хутора.
Степь да степь кругом. И очень мало девчат.
После освобождения от техноисламского ига и восстановления независимости — вдвое-втрое меньше девчат почему-то рождается, чем хлопцев. Вероятно, это проклятые технолайнеры что-то с генами нашими сотворили, эксперимент какой вытворили, облучили наших предков… И потому двое-троемужество у нас — вынужденная социальная норма. И потому женщины наши — с. ещё те.
В квадрате, в кубе с.!
Ещё бы! Самые страшные — и те без мужей не остаются.
Вопрос обширности выбора их и испортил…
С.!!!!!!
Хлопцы, вуйки и деды от зари до зари как заклятые вкалывают, а жинки и бабки по хатАм сидят. В лучшем случае хуторским или квартирным хозяйством занимаются, а частенько — вообще ни хрена не делают. Только рожают, за малЫми приглядывают, сериалы всякие смотрют и друг с дружкой по радиотелефонам треплются.
В лучшем случае хуторским или квартирным хозяйством занимаются, а частенько — вообще ни хрена не делают. Только рожают, за малЫми приглядывают, сериалы всякие смотрют и друг с дружкой по радиотелефонам треплются. Когда перемУжатся. А до того как, в девках — нагуливаются до упора; как пожелают и с кем заманётся, собирая по шматкам приданое — монетами и вещами.
К некоторым дивчатам, особо популярным и сексапильным, потому особо дорогостоящим — хлопцы в мгогомесячных очередях стоят, дожидаясь…
«Вот и к ней — наверняка!», — думаю я, шестнадцатилетнее безусое парубчисько, ещё не подкопившее монет даже на гульбу с некрасивой.
Думаю это я о дивчинке, входящей в зал и застающей в нём меня, хуторяка, что оторопело торчит у пищевого автомата. Смеривает она скотинопаса взглядом равнодушным, отводит глаза…
(Челюсть моя тем временем едва об пол не хлопается, а коленки дрожать зачинают. Ещё бы! Такого файного личка и такой сногсшибающей с одного взгляда фигурки я в жизни своей до того дня и не видывал!!!)
…и вдруг возвращает, в меня втыкает, а в карих большущих очах тех — разгорающийся интерес. Улыбается. (А у меня сердце проваливается на первый этаж!..) Спрашивает:
«Шо, нэ лизуть у щилыну твои мэталэви грывни?».
Мучительно соображаю, о чём это она, собственно. Настолько поглощён я созерцанием невиданной красы. Под тонэсенькой вышитой сорочечкой — ничегошеньки нема, и натёртые шёлком остренькие сосочки гордо выпяченных стоячих грудей четвёртого размера так и норовят, так и норовят проткнуть ткань… и чёрные шортики, такие коротенькие, что больше на трусики похожи!.. и высокие, выше колен, обтянувшие стройные ноги красные сапожки мягкой кожи, более похожие на чулки, нежели на обувь… Чёрные брови, яркие пухлые губы, румяные щёчки, чёрная и толстенная, перекинутая на левое плечо коса… Ну вылитая Марийка-Врода из сказки… Мираж!..
Продолжая улыбаться, сладкое виденье протягивает мне кредитную карточку и жестом показывает: воткни, мол, в прорезь. Я сомнамбулически беру продолговатый кусок пластика и, не в силах отвернуться, тыкаю рукой вслепую, куда-то по направлению к автомату.
«Ха-ха-ха!», — звонко смеётся красуня и выхватывает у меня кредитку…
Звали её Лоис Радченко. Она была моей ровесницей, но — уже весьма многоопытной женщиной, молодой да ранней, к тому времени собравшей приданого, поди, не менее чем на пяток мужей-работников.
Я был для неё чем-то вроде забавного степного приблуды-щенка, но я благодарен ей. За то, что ласкова и нежна была со щенком необычайно, и дарила ему себя, неистовую, страстную, до последней клеточки и молекулы ЖЕНСКУЮ, целых три дня и три ночи; не выгнала, не унизила, и отпустила восвояси лишь тогда, когда сам запросился прочь…
Я приполз к условленному месту сбора на сутки позднее условленного времени сбора, но хлопцы-соседи, предводительствуемые механиком из нашего сотски-центра Толей Стульником, терпеливо ждали меня, ярясь и предвкушая расправу; однако, завидев мою счастливую изнурённую мордяку, только переглянулись, дружно хором засмеялись и ничего не сказали. Погрузили меня и мой «арб» в кузов большой «бестарки», дали трёхлитровый пластискляный глэчик охлаждённой ряженки и оставили в покое, трястись в рычащем вездеходе на пути домой и грезить о свершившемся, уже перешедшем в разряд былого.
Больше я никогда Ло не видел. Приехав полгода спустя, искал, но она, судя по информации, полученной мной у её семьи, подалась в столицу, поближе к космопорту, с твёрдым намерением повидать Вселенную, прежде чем мУжиться…
Вероятно, она ощутила зов звёзд.
Аналогичный коему ощутил и я, попозже, окончивший Универ никому не нужный на нашей планете целинный степняк с дипломом социолога. Какая на хрен социология в обществе, культурно провалившемся на целые тысячелетия в прошлое! Рухнувшем в эпоху почти доэлектрическую, допаровую по уровню менталитета. Примитивной цивилизации, настолько закоснелой в своей заунывной туге по ныне утраченному былому величию духа, что тошно становится, стоит лишь задуматься… Но кто задумался, тому в вечно однообразной степи делать больше нечего.
А когда-то МЫ были другими… Однако — столетия победоносного царствования разработанной оккупантами-сладымарями изуверской стратегии уничтожения нашей самобытности даром не прошли.
