Может, ассоциация и не совсем корректная, но суть, кажется, уловлена точно. Кстати, я так и не посмотрел в этом сезоне финал. В кои-то веки такое бывало, чтобы я не имел понятия, кто чемпион? Снова «Рисорджименто», наверное… Но колабол, к сожалению, уходил в прошлое, как и многое другое.
Помимо ГЛАВНОГО.
Иной Разум.
Он интересовал меня более всего — с самого раннего детства. Наверное, я был странным ребёнком. Но мне повезло. Мои отец и мать (да не падёт на их вознёсшиеся души мерзкая тень дождевого леса!) не относились к странностям настороженно, подобно подавляющему большинству жителей Косцюшко.
Мира, в коллизиях внешней и внутренней политики которого — постоянным подтекстом присутствует ксенофобия. Таково мнение независимого ежесуточного обозрения «Жизнь», не особо чтимого местными властями. Помню, какую массу опровержений вызвало это заявление!
Лично я — тысячу раз подписался бы под этим выводом.
Я хотел изучать Иной Разум. Первой книгой, которую я прочёл после того, как одолел букварь, была классическая «Ещё одна биология» Бертрана Кретьена-Шали. В школе «под партой» я читал ксенологические монографии, а не эротику и детективы, как мои однокашники… Поступление в Коллеж явилось всего лишь средством.
Это была попытка в будущем «и дерево спилить, и под дождём после этого не намокнуть», как любят выражаться человеки пожилые. А говоря попросту — подзаработать эквов. Но так, чтоб не только финансовый результат, но и сам процесс удовольствие вызывал.
А говоря попросту — подзаработать эквов. Но так, чтоб не только финансовый результат, но и сам процесс удовольствие вызывал. Опять же — за государственный счёт миры посмотреть. Косцюшко-то ведь планета исключительно монорасовая, кого тут поизучаешь из иных, если кругом…
Сплошь человеки!
Курва-маць, выражаясь языком древних литературных источников.
Кроме всего прочего, глядя с косцюшкианской кочки зрения, профессия моя — немалую милитаристскую ценность имела. Ведь — кто они такие, эти инопланетники? Враги. А врагов в первую очередь необходимо изучать. Это, конечно, все понимали, однако в открытую старались не высказываться на тему.
Однако же оставим в покое мою дикую планетку с её лесными нравами. Не состоялся я для Косцюшко. Может, оно и к лучшему. Не то вдруг, к ужасу своему, и вправду начал бы в Ином образ врага узревать…
«Изучать инопланетян» — именно так я говорил в детстве. Этот безнадёжно устаревший термин всё ещё применялся, чаще всего совершенно безграмотно. Ведь далеко не каждый «инопланетянин» — является ИНОЙ формой жизни, носителем ИНОГО разума, и наделен ИНЫМ внешним видом. Десятки тысяч планет населяют человеки, сородичи мои единокровные!
«Изучать Иной Разум» — так я сформулировал, когда стал взрослым. Если таковым стал, конечно… а не просто тешу себя иллюзией, что повзрослел.
В тот мрачный зелёный день я неожиданно понял, что для овеществления детской мечты мне совершенно не обязательно иметь диплом.
Достаточно энной суммы эквивалентов, дабы лишить суровую родину её нерадивого сына Анджея Лазеровица; проще говоря, чтобы на билет хватило, да на житьё-бытьё в первое время.
Диплом не являлся, конечно, сущностью лишней, «сверх необходимого». Но для того, чтобы его отстоять, необходимо было снова идти на какой-то компромисс с человеками, заставлять себя общаться с «соплеменниками». Значит — героически подавлять тошноту отвращения.
Так во мне незаметно вызрела новая болячка: «гомофобия».
Некрасиво звучит. А что, связанное с человеком, звучит красиво?!
Лишь для Маленькой оставалась у меня лазейка — в самые потаённые глубины. Но лишь — до того судьбоносного дня. Уходя из оранжереи, с каждым шагом я закупоривал лазейку всё плотнее, пока не избавился от неё окончательно.
Раз и навсегда.
* * *
…с полгода я вкалывал на громадном лесопроходческом комбайне. Заработал кое-что. Собрал скудные пожитки, посетил могилу родителей, суперхлоркой землю обработал, чтобы трава, хандра зелёная, хоть с годик над отцом моим и мамой не колосилась; электропилу, в головах положенную, смазал хорошенько. (Помню, у деда Кифито, тоже ныне покойного, спросил я как-то, «Зачем пила-то, дедушка?», а он мне и ответил: «Положена, потому что положено!») Попрощавшись с прахом предков, я без задержек улетел.
Целью полёта, местом, куда воля направила моё тщедушное тельце, была Танжер-Бета — громадная межзвёздная база.
Сердцевиной ей служил лишь чуточку меньший, чем планетоид, астероид Клондайк. На нём ранее находились многочисленные горнорудные комбинаты. Запасы руды и минералов со временем истощились, но бросать сложившуюся, отменно функционирующую инфраструктуру было бы глупым, легкомысленным расточительством.
Вокруг комбинатов возникли жилые посёлки. Под поверхностью — в выработанных штреках, — была разбросана масса всевозможных факторий; покупали-продавали они товары из всех уголков Освоенных Пределов.
Снаружи — ни много ни мало, добрую треть поверхности занимали колоссальные посадочные терминалы.
Однако главной ценностью Танжер-Беты было её положение в пространстве. Точно так на Старой Земле в одночасье возвышались города, расположенные на перепутьях караванных путей (помню название лишь одного из них, да и то потому, что назван он был в честь одной из первых серий космических станций: «Вавилон»). Вот и база Танжер-Бета находилась на пересечении космических путей.
Будь иначе, какой безумец стал бы разрабатывать здесь железные и никелевые, а затем и прочие руды! Спустя чуть менее двадцати стандарто-лет после официального закрытия последнего рудника Танжер-Бета расцвёла в полную силу. В нашем звёздном секторе в обиход даже вошло выражение «Все дороги ведут в Танжер-Бета». Не помню у кого, но встречал я это высказывание, зачем-то переиначенное для другого названия. «Все дороги ведут в Руму»… Спрашивается, где этот неведомый Рума расположен? Никто не имеет ни малейшего понятия. И о том, что он такое, собственно. Мир, астероид, космостанция?
Зато о Танжер-Бата хоть краешком уха слыхали все.
«Танжер-Бета из космоса похожа на дорогую, прихотливую драгоценность. Если к ней подходить с солнечной стороны, то металл башен, металлопласт куполов, пластеклит обзорных иллюминаторов и синтегласс галерей сверкают в ярком свете звёзд и причальных огней швартующихся и отчаливающих космических кораблей, подобно филигранно сработанному золотому пасхальному яйцу. Если с тёмной — то восхищённому взору открываются бесчисленные круглые, квадратные и многогранные окна и окошки, внешнее освещение, сигнальные огни, сияющие струи пламени, извергаемые дюзами тормозящих кораблей, построенных до появления двигателя Сидорова и всё ещё использующих реактивную тягу, а также фосфоресцирующие контейнеры, огненные следы скутеров и подобной им мелочёвки, вспышки лазеров и бликующие высверки многократно отражённого света. Все эти бесчисленные источники излучений фееричными переливами цветовой гаммы придают базе сходство с мерцающим сказочным бриллиантом!» (Адоль Мангазее. «Базы и станции: Три точки зрения»)
Эта несколько витиеватая цитата почему-то всегда действовала на меня особо, по-волшебному: казалось, самим фактом прочтения приобщаешься к сказочному, карнавальному действу. Когда мне становилось очень плохо или же, наоборот, очень хорошо, я произносил её, как заклинание, смакуя каждое слово.
