Я молча смотрел на нее; она взяла меня за руку.
— Но согласишься ли ты бросить работу?
— Да.
Я ответил мгновенно, без колебаний; это было самое простое реше-ние из всех, какие мне когда-либо приходилось принимать.
Мы увидели Жана Ива, выходившего из массажного салона. Валери махнула ему рукой, и он подсел к нам; она изложила ему свой план.
— Что ж, — сказал он задумчиво, — полагаю, это можно уладить. Руководство «Авроры», конечно, удивится: ты просишь о понижении. Твоя зарплата уменьшится по крайней мере вдвое, но иначе невозможно, не- справедливо по отношению к другим.
— Знаю, на зарплату мне наплевать, — ответила она.
Он снова посмотрел на нее, удивленно покачивая головой.
— Если ты так решила… если ты так хочешь… В конце концов, «Эльдорадором» руковожу я, — сказал он таким тоном, будто только сейчас это понял. — Я имею полное право назначать руководителей городков по своему усмотрению.
— Значит, ты согласен?
— Да. Я не могу тебе запретить.
Странно ощущать, что жизнь твоя вдруг полностью меняется; сидишь, ничего особенного не делаешь и чувствуешь, как все переворачивается вверх дном. За ужином я молчал, погруженный в раздумья; Валери забес-покоилась.
— Ты уверен, что хочешь жить здесь? Ты не будешь жалеть, что уехал из Франции?
— Нет, я ни о чем жалеть не буду.
— Здесь нет никаких развлечений, нет культурной жизни.
Я это понимал; я много размышлял о нашей культуре; она представ-лялась мне логичной компенсацией нашего несчастливого бытия. Тео-ретически можно вообразить культуру совсем иного рода, праздничную и лирическую, рожденную в мире счастья; впрочем, это только предпо-ложение, к тому же абстрактное и уже не имевшее для меня никакого значения.
— Тут есть TV-5, — отвечал я с безразличием.
Она улыбнулась: канал TV-5, как известно, один из худших в мире.
— Ты уверен, что не будешь скучать? — настаивала она.
Мне доводилось испытывать в жизни страдания, подавленность, страх, но мне никогда не приходилось скучать. Я не имел ничего про-тив бесконечного, глупого повторения одного и того же. Конечно, я не обольщался и понимал, что оно мне и не грозит; я знал, что несчас-тье могуче, цепко, изобретательно; но однообразие меня не пугало. В детстве я мог часами перебирать на лугу трилистники клевера; за мно-гие годы мне ни разу не попался клевер с четырьмя листиками; но я не огорчался и не испытывал разочарования; я мог бы точно так же пере-считывать травинки; все трилистники казались мне бесконечно одина-ковыми. И бесконечно красивыми. Однажды, когда мне было двенад-цать лет, я взобрался на верхушку опоры высоковольтной линии, расположенной в горах. Пока я карабкался вверх, я не смотрел под но-ги. Стоя наверху на площадке, я обнаружил, что спускаться будет очень трудно и опасно. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись горные хребты, увенчанные вечными снегами. Куда проще было бы остаться на месте или прыгнуть вниз. Меня удержало только одно: я представил себе, как я разобьюсь в лепешку; иначе, наверное, я бы мог бесконеч-но наслаждаться полетом.
На другой день я познакомился с Андреасом, немцем, жившим здесь уже десять лет. Он был переводчиком, а потому мог работать и тут; раз в год он ездил в Германию на книжную ярмарку во Франкфурте; когда у него возникали вопросы, он задавал их через Интернет. Ему посчастливи-лось перевести несколько американских бестселлеров, в том числе «Фирму», что обеспечивало ему приличные доходы, а жизнь в Краби не-дорога. Прежде он почти не встречал здесь туристов и очень удивился неожиданному нашествию соотечественников; отнесся к этому без вос-торга, но и без неприязни. Его связь с Германией давно ослабла, хотя по роду занятий он постоянно пользовался немецким языком. Он женился в свое время на тайке, с которой познакомился в массажном салоне, и имел от нее двоих детей.
— Трудно ли здесь… э-э… иметь детей? — спросил я. Вопрос прозвучал для меня самого нелепо, словно бы я спрашивал, трудно ли завести собаку. Откровенно говоря, я всегда испытывал некоторое отвращение к детям; они представлялись мне маленькими чудовищами, которые только и делают что какают и истошно вопят; мысль о ребенке никогда не приходила мне в голову. С другой стороны, большинство супружеских пар, как известно, производят на свет детей; не знаю уж, радуются они этому или нет, но жаловаться вслух не осмеливаются. Вообще-то, сказал я себе, обведя взглядом туристический комплекс, на такой территории как раз, пожалуй, и можно растить детей: гуляли бы себе между бунгало, играли бы с какими-нибудь палочками или не знаю с чем.
По словам Андреаса, растить тут детей чрезвычайно просто; в Кра-би есть школа, в нее можно ходить пешком. Тайские дети не похожи на европейских, они не раздражительные, не капризные. Родителей уважа-ют, чуть ли не боготворят, этому их никто не учит — они впитывают это с молоком матери. Когда он приезжал к своей сестре в Дюссельдорф, по-ведение племянников приводило его в ужас.
Благотворное воздействие культурной традиции на молодое поколе-ние лишь отчасти развеяло мои сомнения; я успокаивал себя тем, что Ва-лери только двадцать восемь, а потребность в детях обычно одолевает женщин к тридцати пяти; но, впрочем, если нужно, я готов был иметь от нее ребенка: я знал, что такая мысль у нее появится обязательно.
В кон-це концов, ребенок — это всего-навсего маленькое животное, правда со зловредными наклонностями — скажем, вроде обезьянки. Из него мож-но даже извлечь какую-нибудь пользу, например, я мог бы научить его иг-рать в «Миль борн». «Миль борн» — моя страсть, и страсть неутоленная: с кем мне играть? Конечно уж, не с коллегами по работе и не с художни-ками, которые приносят мне свои проекты. С Андреасом? Я смерил его взглядом: нет, не подойдет. Но в целом он выглядел человеком серьез-ным и умным; с ним стоило поддерживать отношения.
— Вы хотите остаться здесь… насовсем? — спросил он меня.
— Да, насовсем.
— Так лучше, — кивнул он в ответ. — С Таиландом очень трудно расстаться. Если бы мне сейчас пришлось отсюда уехать, не знаю, как бы я это пережил.
15
Дни пролетели с ужасающей быстротой; пятого мы должны были уез-жать. Накануне вечером мы ужинали с Жаном Ивом в ресторане гости-ницы. Лионель от приглашения отказался, пошел смотреть на Ким. «Мне приятно видеть, как она танцует почти обнаженная перед мужчи-нами, и знать, что потом она будет моей», — сказал он нам. Жан Ив по-смотрел ему вслед.
— Наш газовщик делает успехи… Он уже проявляет склонность к извращениям.
— Не смейся над ним, — возразила Валери. — Я начинаю понимать, что ты в нем находишь, — добавила она, обернувшись ко мне. — Он трогательный парень. Во всяком случае, отпуск у него удался на славу, это точно.
Смеркалось; в домах зажигались огни. Последний луч заката догорал на золоченой пагоде. С тех пор как Валери сообщила Жану Иву о своем решении, он на эту тему больше не заговаривал — до самого прощально-го ужина; теперь он заказал бутылку вина.
— Мне будет тебя не хватать, — сказал он. — Все придется делать иначе. Мы работали вместе больше пяти лет. Хорошо ладили, ни разу всерьез не ругались. Я тебе многим обязан.
Стемнело, он говорил все тише и тише, словно бы для себя самого:
