На другой день я встретился с Айшой: агент по недвижимости посо-ветовал мне произвести в доме полную уборку, прежде чем его придут смотреть первые покупатели. Я передал ей ключи, затем она отвезла меня в Шербур — на вокзал. В лесу уже воцарялась зима, над изгородями висел туман. Рядом с Айшой я чувствовал себя напряженно. Она сово-куплялась с моим отцом, что порождало между нами совершенно неуме-стную близость. Поразительная, в общем-то, история: серьезная с виду девушка, да и отец менее всего походил на соблазнителя. Значит, он все-таки обладал некими привлекательными чертами, которых я не сумел разглядеть; в сущности, я и лица-то его не мог как следует вспомнить. Люди живут и друг друга не видят, ходят бок о бок, как коровы в стаде; в лучшем случае бутылку вместе разопьют.
«Фольксваген» Айши остановился на вокзальной площади; понимая, что на прощание надо бы сказать какие-то слова, я протянул: «Н-да…» Прошло еще несколько секунд, потом она заговорила глухим голосом: «Я уеду отсюда. Один знакомый может устроить меня подавальщицей в Па-риже; продолжу учебу там.
Один знакомый может устроить меня подавальщицей в Па-риже; продолжу учебу там. Все равно в семье меня считают шлюхой». Я понимающе помычал. «В Париже больше народу», — выдавил я наконец. Сколько ни напрягался, ничего другого о Париже придумать не смог. Убо-жество реплики ее не смутило. «Дома меня ничего хорошего не ждет, — продолжала она, сдерживая злость. — Мало того, что они нищие, они еще и кретины. Отец два года назад совершил паломничество в Мекку, и с тех пор с ним говорить невозможно. А братья — того хуже: один другого ту-пее, только и знают что хлещут пастис и воображают себя при этом носи-телями истинной веры; меня же обзывают стервой, потому что я предпо-читаю работать, все лучше, чем выйти за такого же, как они, идиота».
«Да, мусульмане, они вообще-то не очень…» — тут я замялся. Потом взял сумку и открыл дверцу. «Думаю, у вас все наладится», — пробормо-тал я не слишком уверенно. В эту минуту миграционные потоки предста-вились мне кровеносными сосудами, пронизывающими Европу, а му-сульмане — медленно рассасывающимися сгустками крови. Айша смотрела на меня с сомнением. В раскрытую дверцу врывался холод. Умозрительно я мог испытать влечение к влагалищу мусульманки. Я улыбнулся немного натянуто. В ответ она улыбнулась более искренне. Я неторопливо пожал ей руку, ощутил тепло ее пальцев, почувствовал, как бьется жилка на запястье. Отойдя на несколько метров от машины, я обернулся и помахал ей на прощанье. Под конец все-таки получился ка-кой-то человеческий контакт.
Устраиваясь в комфортабельном вагоне фирменного поезда, я поду-мал, что должен был дать ей денег. Хотя нет, она могла бы меня неправильно понять. И как ни странно, только в эту минуту до меня дошло, что я теперь стану богатым; ну, относительно богатым. Перевод денег с отцовских счетов уже состоялся. Продажу автомобиля я доверил авто-мобильному мастеру, продажу дома — агенту по недвижимости; все ула-дилось само собой. Стоимость имущества определялась законами рын-ка. Разумеется, какая-то возможность торга оставалась: 10 процентов в ту или другую сторону, не больше. Ставка налогообложения тоже тайны не составляла, достаточно заглянуть в прекрасно изданные брошюрки, которые распространяет налоговая служба.
Отец наверняка не раз подумывал лишить меня наследства, но в кон-це концов плюнул, решил, видать, что хлопот много и неизвестно еще, чем они увенчаются (лишить детей наследства непросто, закон сводит возможности к минимуму: маленькие мерзавцы не только отравляют вам жизнь, но еще и пользуются потом всем, что вы накопили ценой изнури-тельных усилий). А главное, говорил он себе, все бессмысленно, и какое ему дело до того, что случится после его смерти. Полагаю, он примерно так рассуждал. Теперь старый черт помер, и мне предстоит продать дом, где он провел последние годы, а также «тойоту-лендкрузер», на которой он привозил упаковки воды «Эвиан» из шербурского гипермаркета. Сам я живу возле Ботанического сада, и зачем мне «тойота-лендкрузер», не знаю. Разве что привозить равиоли с рынка на улице Муффтар. В случае прямого наследования налоги невелики, даже если родственные узы бы-ли не слишком крепки. После всех выплат у меня останется миллиона три — около пятнадцати моих годовых зарплат. Приблизительно за та-кую сумму неквалифицированный рабочий в Западной Европе вкалыва-ет в течение всей трудовой жизни; словом, деньги немалые. Можно за-жить по-человечески; хотя бы попробовать.
Через несколько недель я наверняка получу письмо из банка. Поезд подъезжал к Байе, я уже представлял себе, как сложится разговор. Со-трудник филиала констатирует значительные поступления на мой счет и попросит уделить ему несколько минут — рано или поздно любому че-ловеку может понадобиться посредник в размещении капитала.
Я отне-сусь к его предложению настороженно, скажу, что хотел бы вложить деньги самым надежным способом; он выслушает мой ответ — ответ ти-пичный — с легкой улыбкой. Ему прекрасно известно, что новички в большинстве своем предпочитают надежность прибыльности; он с кол-легами частенько над этим посмеивается. Мне следует правильно по-нять его: в вопросах распоряжения имуществом и вполне зрелые люди ведут себя как сущие новички. Он, со своей стороны, желал бы привлечь мое внимание к несколько иному сценарию, оставив мне, разумеется, время на размышление. Почему бы, в самом деле, не вложить две трети состояния под незначительные, но гарантированные проценты? И по-чему не инвестировать оставшуюся треть более рискованным образом, но с возможностью реального увеличения капитала? Я знал, что, пораз-мыслив несколько дней, соглашусь с его доводами. Ободренный моим согласием, он с неподдельным воодушевлением возьмется за подготовку документов; на прощанье мы с жаром пожмем друг другу руки…
Я жил в стране умеренного социализма, где обладание материальны-ми благами неукоснительно охраняется законом, а банковские вклады защищены могущественными государственными гарантиями. Мне не грозило ни разорение, ни злостное банкротство, если, конечно, я не стану выходить за рамки законности. Короче, мне больше не о чем было особенно беспокоиться. Впрочем, я и прежде ни о чем особенно не беспокоился: учился серьезно, хотя блистать не блистал, по окончании института сразу устроился в государственный сектор. Это было в начале 80-х, в эпоху модернизации социализма, когда руководимая незабвен-ным Жаком Лангом культура купалась в роскоши и славе; при приеме на работу мне положили приличную зарплату. А потом я состарился, на-блюдая без волнения за чередой политических перемен. Я всегда дер-жался вежливо и учтиво, меня ценили коллеги и начальство, однако тем-пераментом я обладал сдержанным и обзавестись настоящими друзьями не сумел. На Лизье и окрестности стремительно опускалась ночь. Поче-му я никогда не отдавался работе страстно, как Мари Жанна? Почему я вообще ничего в жизни не делал со страстью?
Последующие несколько недель не принесли мне ответа, а утром 23 декабря я взял такси и отправился в аэропорт.
