— А, пустяки. Это ты молодец, что решился. Я же говорю: мне позарез нужен юнга. А тебе… Стой! Да стой же, кому говорят! — закричал Бэзил.
И вовремя: причал оборвался у меня из-под ног. Я балансировал на самом краю, держась за перила, и от страха ругал Бэзила:
— А пораньше не мог предупредить? Я же не кошка, чтобы видеть в темноте!
— Придется научиться, — заметил Бэзил. — Впрочем, это легко. Садись. Будем ждать.
Я осторожно сел на доски. Потом осмелел и свесил ноги с края. Слева от меня калачиком свернулся Бэзил. Я машинально положил руку на теплую шерсть и огляделся по сторонам. Повсюду чувствовалось присутствие Моря. Оно словно принюхивалось к нам со снисходительным любопытством сытого хищника.
— Сэр Перси передавал тебе привет, — сказал Бэзил. — И Эсме. И Самир. Представляешь, сэр Перси пустил его в свою библиотеку, и парень теперь заполняет пробелы в образовании. Сэр Перси говорит, он впитывает все как губка…
Я так и не нашел мужества встретиться с Самиром лицом к лицу. Фаина и Бэзил передали, что он не держит на меня зла. Я честно рассказал Фаине, что выманил у него доступ практически шантажом, и она обещала похлопотать за Самира в «Шамбале». Но, заметила Фаина, сейчас чтение книг доставляет ему большее удовольствие, чем соблазны курьерской работы…
Все равно при любой мысли о Самире моя совесть устраивала мне скандал. Вот и теперь я предпочел сменить тему и спросил Бэзила:
— А как у сэра Перси продвигается энциклопедия?
— Энциклопедия? — рассмеялся Бэзил. — Да никак. Я подозреваю, что в ближайшие двести лет сэру Перси будет не до науки. Любовь… — вздохнул он. — Эсме вертит им как хочет. Ревнует к фотографиям земных подруг и подозрительно косится на всех друзей. Хорошо, что мы уходим. Однажды она спустила бы нас с лестницы… Ничего, думаю, лет через пятьдесят это у нее пройдет.
Тяжелая волна ухнула прямо под нами. Причал застонал, загудел; волна откатилась с шипением.
— Знаешь, Грег, я тебе все-таки завидую, — сказал вдруг кот. — Я никогда не хотел быть адъютом. Но я хотел бы поболтать с богами о том о сем.
Но я хотел бы поболтать с богами о том о сем.
После того как я рассказал Бэзилу историю Сурок и ее последствия, он не раз ошарашивал меня неожиданными вопросами или заявлениями.
— Чему тут завидовать? — отозвался я. — Я сам до конца не понял, с кем говорил и встречался. И почему Алекс видел богов совсем другими. И почему у меня всегда было чувство, что все наши знания о мире, даже посмертные, — мистификация.
— Брось, — зажмурился кот. — Не усложняй. Ты все прекрасно понял. То, какими ты видел богов, есть результат духовной дилеммы…
— Ну ты-то, конечно, изъясняешься просто, как учитель начальной школы, — фыркнул я.
— Духовной дилеммы современных людей, — невозмутимо продолжил Бэзил. — С одной стороны, люди страстно жаждут святынь. С другой — неспособны на незамутненность веры, с какой старик-рикша кладет цветочную гирлянду к ногам бронзового Будды… Лично я думаю, между твоим Виратой и теми богами, кому люди молятся на Земле, нет никакого противоречия. Ведь что такое Бог?
— Что? — опешив, спросил я.
— Вирата тебе все сказал. Бог — то, что ты ищешь…
— Эй, на причале! — послышался звонкий голос издалека.
— Мы здесь! Гиппи! Мы здесь! — заорал кот.
На нас надвигалась огромная тень, еще темнее предрассветного мрака. Огромный корабль под черными парусами почти бесшумно приблизился к причалу. Сам собой перекинулся трап, и мы с Бэзилом поднялись на палубу.
Зинаида Гиппиус, завернутая в черный блестящий плащ, стояла на юте, подняв руку с фонарем. От него расходились острые лучи света, как от большой звезды.
Корабль качало, и мне с непривычки пришлось широко расставить ноги, чтобы удержать равновесие. Да! Вот об этом ощущении я читал в своих детских книжках! Когда моряк покидает твердую землю и чувствует под ногами живую плоть корабля… Я поднял глаза к светлеющему небу и вдруг почувствовал, как внезапным ушатом воды на меня проливается счастье. Оно ударяло в голову. От него щемило в груди, и катились слезы из глаз. Оно сжигало меня светлым, беспощадным огнем. И в этот костер я без сожаления кидал лохмотья прежней жизни, корявые сучья прошлого, свои неказистые мысли и поступки…
— Ну что, господа? — Голос Гиппиус казался совсем молодым. — Вам — счастливого пути, мне — счастливо оставаться. Когда-нибудь возвращайся, Базиль. — Проходя мимо, она коснулась сухими пальцами моей руки и шепнула: — Все к лучшему, Егор.
Трап скрипнул под ее ногой.
— Елочки зеленые! Зинаида Николаевна! — вдруг опомнился я. — А корабль… Бэзил, ты в курсе, как им управлять?
Кот зажмурил зеленые глаза.
— Грег… А как ты думаешь, зачем я тебя-то взял? Будешь у меня грести до седьмого пота… Да шучу, шучу! Ты что, забыл? Надо читать стихи — тогда корабль придет в движение. Будем читать по очереди.
— А ты много стихов наизусть знаешь? — забеспокоился я. — Я в школе знал, а теперь наверняка позабыл…
— Ничего, господа, — вмешалась Гиппиус, — когда вы исчерпаете свою память, вам придется сочинять самим. Только и всего!
— Только и всего! — пожимая плечами, подтвердил кот.
— Все, отчаливайте, — неожиданно строго сказала Гиппиус.
— Все, отчаливайте, — неожиданно строго сказала Гиппиус. — Уже светает, а уходить надо затемно. Тогда это похоже на побег. Не беспокойтесь, я почитаю вам вслед. Мои стихи приманивают очень хороший попутный ветер…
Черные паруса развернулись и заслонили от нас рассвет. Бушприт корабля, словно стрелка компаса, вытянулся к горизонту. Я встал у руля. Куда править? Впереди было только море. Впрочем, что еще нужно бродягам, в предрассветной мгле покидающим берег? Только хороший попутный ветер…
И вот паруса задрожали и напряглись. Мы медленно скользили прочь от причала. А следом неслись слова:
Я знаю, друг, дорога не длинна
И скоро тело бледное устанет.
Но ведаю: любовь, как смерть, сильна.
Люби меня, когда меня не станет.
Мне чудится таинственный обет…
И, ведаю, он сердца не обманет, —
Забвения тебе в разлуке нет!
Иди за мной, когда меня не станет.
Примечания
1 Извините (исп.).
2 Красавица (исп.).
3 Искусство долговечно, а жизнь (человека) коротка (лат.).
