— Кх-кх, — раздалось деликатное покашливание.
Мы уставились на подоконник, на котором сидела крупная рыжая белка. Быстрыми движениями лапок она умывала мордочку, а потом принялась за шерсть, почему-то влажную.
— Сделай ей орехов, — шепнул я Фаине.
— Погоди… Ты думаешь, это настоящая белка? Ты на лапы ее посмотри!
В самом деле. Я только теперь обратил внимание, что задние лапы зверька обтянуты перепонкой. Совсем не беличьи лапы, скорее утиные…
— Ты кто? — спросил я белку.
— Господин Гобза, я хотела бы поговорить с вами тет-а-тет, — деловито отозвалась белка, проигнорировав мой вопрос. Голос был женский и знакомый.
Я нерешительно оглянулся на Фаину. Та пожала плечами и начала убирать со стола.
— Это очень важное дело, — настаивала белка. — Через полчаса я буду вас ждать в лесу. Отсчитаете вдоль опушки две елки в сторону озера и потом пять елок направо. Постарайтесь не опоздать. — Вильнув хвостом, она спрыгнула с подоконника.
Никто на свете не откажется от такого таинственного приглашения! И я собрался — несмотря на явное недовольство Фаины. Она гремела посудой и даже не позволила себя поцеловать перед уходом.
— Целуйся со своей белкой. Между прочим, когда так беспардонно уводят мужчину из дому, можно хотя бы извиниться.
— Белок не учат этикету, — возразил я. — Белок учат грызть орехи и запасать грибы на зиму. Ну сделай мне горстку фундука! Я забыл, как он выглядит.
Фаина что-то проворчала, но орехов дала. Я набил ими карман джинсов и отправился на свидание.
Думаешь, белка шутила, назначая встречу у пятой елки справа? Ничего подобного, Сурок. Лес, начинающийся в трехстах метрах от моего дома и огибающий южный берег озера, — самая дурацкая иллюзия в Хани-Дью.
Впрочем, это дело вкуса. Кому-то показалось, что идеальный ельник должен быть таким: земля покрыта изумрудным моховым ковром, ни одной веточки подлеска, ни одного топкого места. Пахнет освежителем воздуха «Хвойный». Сами елки рассажены в шахматном порядке. Они пушистые и совершенно одинаковые, словно пластмассовые.
Они пушистые и совершенно одинаковые, словно пластмассовые. Спору нет, ходить по такому лесу удобно, но как-то безрадостно.
Я безошибочно вычислил нужное дерево и завертел головой в поисках белки. Но вместо нее ко мне вышла женщина в коричневом прогулочном костюме. На рыжих волосах — забавный котелок, в руке — трость, на пальцах — массивные кольца.
— Здравствуйте, Зинаида Николаевна, — выдохнул я.
Гиппиус улыбнулась:
— Вашего отчества я, к сожалению, не знаю. Вы позволите называть вас просто по имени, Егор? Ведь по сравнению со мной вы совсем мальчик…
— Никто бы не догадался, — убежденно заявил я.
— Полно льстить, — усмехнулась Гиппиус, по-чаплински крутя трость. — Скажите лучше, вы не в обиде, что я вытащила вас из дому в такую рань? Ваша хозяйка не рассердилась?
В обиде? Я смотрел на нее во все глаза. В такие мгновения я заново осознаю великие возможности Атхарты…
— Я боялась, что вы не придете, — призналась Гиппиус. — И тогда — столько усилий напрасно! Думаете, легко маленькой белочке переплыть море? Пришлось немного усовершенствовать божью тварь.
— Отличный апгрейд, Зинаида Николаевна, — похвалил я, вспомнив перепонки. Потом похлопал себя по карману. — Наверное, не стоит предлагать вам орехов? Скажите, почему вдруг белка?
— Не хотела, чтобы меня видели, — быстро сказала Гиппиус и тревожно оглянулась туда, где блестело озеро. — Поэтому ждала, пока улетит ваш гость.
— Не любите ангелов?
Она изумленно выгнула тонкую бровь.
— Как можно не любить ангелов? Они же сделаны из чистого света. Говорить с ними — все равно что купаться в роднике. Когда они приходят на мои вечера, даже самым отчаянным повесам не приходит в голову эпатировать публику скабрезностями. Надо будет обязательно пригласить принцессу Мотаоку…
— Кого? — не понял я.
— А, вы не знаете, кем раньше был Хархуфий? Мотаока, дочь индейского вождя, индейская принцесса-христианка… Она больше известна по прозвищу Покахонтас. Маленькая резвая девочка — вот что это значит в переводе. Смуглая фея англичан…
Я был потрясен. Так вот кто только что побывал у нас на кухне! Вспомнив слова Хархуфия, я тихо спросил:
— Она умерла совсем молодой, да?
— Двадцатидвухлетней. Ее посмертная слава даже превзошла прижизненную. Но поколения сменяют одно другое, и слава меркнет… Я сама пережила эту драму. Впрочем, я никогда не была так знаменита.
— Ну не прибедняйтесь! — запротестовал я.
Гиппиус высокомерно скривила губы.
— Мы были легендой для узкого круга и на короткий срок — я и он… Мы сами придумали мир, в котором царили. Кому мы были нужны потом? Если кончена моя Россия — я умираю… Вы читали мои стихи? «Какому дьяволу, какому псу в угоду…»
Поморщившись, она опустила веки. Но я успел заметить упрямый блеск в ее глазах. Эта женщина ничего не простила своей стране. И разве она не права? Разве все можно искупить посмертными публикациями?
— А что с ним? С Мережковским? — набравшись храбрости, спросил я.
И тут же взгляд ее потеплел, потемнел, сделался туманным… И голос стал низким и влажным, словно она читала заклинания:
— Неразлучные при жизни, мы больше не видели друг друга.
Как поет кто-то из этих ваших новых бардов: «Дай прожить эту жизнь, как касание рук, и не встретиться больше за тем окончательным краем…» Я не ищу с ним встречи. Мне достаточно знать, что он где-то в Атхарте. Ему пока не до меня. Я представляю, что он встретился с Эдгаром По, или с Бодлером, или с Франциском Ассизским… Ему на тысячу лет хватит тем для разговоров. А потом он отыщет меня…
Гиппиус замолчала, поправляя выбившиеся из-под котелка волосы. Где-то на дереве однообразно вскрикивала птица. Моя собеседница улыбнулась:
— Простите, Егор. Наверное, я стала старой. Я увлеклась воспоминаниями, которые никому не интересны, кроме меня. Разумеется, я не для этого вырвала вас из объятий любимой женщины. У меня стряслось несчастье. Имя ему — Алан Нэй.
59
Много позже я не раз удивлялся тому легкомыслию, с которым отнесся к словам Гиппиус. Я даже был разочарован: ожидал какой-то страшной тайны, из-за которой экстравагантная поэтесса проделала такой путь в беличьем обличье. А тут…
— Вы знаете, Егор, — сказала Гиппиус, — что я некоторым образом покровительствую молодым людям, которые и за Порогом не изменили поэзии. Поверьте, я даю им больше, чем просто сцена, с которой можно читать стихи. У них у всех трагические судьбы. Такие ранние смерти… Очень много самоубийц. Самый младший — невероятно талантливый мальчик! — убил себя в возрасте тринадцати лет. Несчастная любовь! Над ним смеялись и учителя, и родители, а он решил доказать, что все всерьез. Вы помните себя в тринадцать лет? В этом возрасте все всерьез… И вот — минутный порыв, и даже остается надежда, что в последний момент тебя спасут и полюбят, и все будет, как мечталось… Они не представляют брутальности смерти, пока не встретятся с ней лицом к лицу. Никто так не рвется обратно на Землю, как эти дети. Они ненавидят Атхарту, они изобретают тысячи проектов, как вернуться назад. И никто не убедит их, что это невозможно! Стихи — их единственная радость. Но даже стихи они пишут о возвращении… Я не знаю, кем надо быть, чтобы воспользоваться их несчастьем. И вот я узнаю… Простите…
