Трое друзей. Два веселых студента и молодой священник. Какие разные судьбы… Но при этом — сколько общего… Как будто фотография оказалась магической, и люди, попавшие в объектив, теперь навеки скованы незримыми цепями рока.
Падре Мигель… В молодости, едва начав свое служение, он пережил сильнейшее искушение. Страсть… Она работала спасательницей на пляже, а вечерами в баре пела песни под гитару. Она завязывала длинные меднокаштановые волосы в два хвоста и ярко подводила русалочьи глаза. И тело у нее было медное, словно покрытое золотой чешуей.
Когда она с вышки прыгала в море, казалось, что это плещет хвостом большая рыба…
Энрике, Альберто и Мигель — все трое были влюблены в Рыбу. Это было не соперничество, это было братство. Лишь Мигеля связывали обеты, остальные были свободны. Но дух противоречия толкнул ее к молодому священнику. Раньше Мигель боролся с искушением один на один, теперь силы его противника удвоились.
Мигель едва не сошел с ума, пока метался между Богом и женщиной. В конце концов он сделал выбор, он решил отказаться от карьеры… Но Бог жестоко наказал его за отступничество.
Выйдя на катере в шторм, Рыба погибла.
Мигель сутки провел на коленях перед распятием. Из церкви его унесли в глубоком обмороке, от которого он не скоро очнулся. С тех пор все личные помыслы он положил на алтарь веры.
А он сам, Альберто? Он тоже отказался от личного счастья и всю жизнь служил своему божеству — науке. Он никогда не гнался за сенсациями. Просто есть на свете справедливость, и теперь его терпение и трудолюбие начинают приносить плоды…
Единственным из них, кто прожил нормальную человеческую жизнь, был Энрике Торес. Он женился, родил детей и стал известным психотерапевтом. В сорок пять лет Энрике узнал, что смертельно болен. Он умер, едва ему исполнился пятьдесят один год.
Альберто вспомнил их последнюю встречу втроем — за несколько месяцев до смерти Энрике. Торес был уже слаб, но он сам завел разговор о смерти. Он говорил хрипло, задыхаясь, очень взволнованно.
— Что такое страх смерти? Страх попасть в страну, откуда ни один не возвращался? Страх перед неизвестностью? Ты говоришь, Мигель, что смерть — это переход в лучший мир. А ты уверен, что тот мир — лучший? Ты уверен, что он вообще есть? Не надо, Мигель, не смей мне возражать. Вот человек, — Энрике хлопнул себя ладонью по груди, — который точно знает дату своей смерти. Перед этим знанием твои прописные истины пошлы. Если бы ты — не дай тебе бог! — оказался на моем месте, если дело бы дошло до смертных судорог, неужели ты спокойно и уверенно считал бы их всего лишь таможенной волокитой? Увы, Мигель. Я знаю: там ничего нет. Страх смерти свойственен даже бактериям — Альберто не даст соврать. Каждая клетка в нашем теле боится небытия. Именно этот дремучий инстинкт — истина. Остальное — фантазии. Жалкие попытки преодолеть страх. Научиться с ним жить.
Лицо Энрике вдруг стало жалким, и он расплакался. Пряча глаза от ошеломленных друзей, он прошептал:
— Но я никому не пожелаю моего неверия. Если бы вы знали, как страшно уходить в пустоту…
Доктор Мартинес взял в руки книжку. «Тайна, вырванная у смерти». Он усмехнулся. А что такое — смерть? Смерть — это прекращение процессов жизнедеятельности. В этом определении от обратного чувствуется беспомощность… А что есть жизнь? Что ускользает из тела в момент смерти? Если бы это удалось найти, если бы удалось доказать… бессмертие души…
— Можно войти, синьор Мартинес?
В дверях нерешительно застыла лаборантка.
— Вы попросили подготовить для вас эти данные. — Она подошла к столу.
Мартинес взял пластиковую папку и удивленно взглянул на девушку сквозь очки.
— Я просил эти данные?
— Разве нет? — смутилась девушка. — Но мне показалось… Простите…
— Нет-нет, — успокоил ее Мартинес. — Это вы простите, Сантана. Я совсем забыл.
— Это вы простите, Сантана. Я совсем забыл. Это очень кстати.
Он жестом отпустил сотрудницу и углубился в изучение содержимого папки.
26
Сантана не понимала, что с ней происходит. Вернувшись в лабораторию, она, путаясь в рукавах, накинула плащ, схватила сумочку и бросилась на улицу. Добежав до парка, закурила сигарету и перевела дух.
С чего она взяла, что доктор Мартинес просил ее выполнить эту работу? Он не просил, теперь она точно помнит… И главное — какой бес попутал ее стянуть со стола ученого эту книжку?! Теперь тот же бес подсказывал, что незаметно вернуть украденное не удастся и надо от него избавиться. Воровато оглядевшись, девушка опустила книжку в первую попавшуюся урну.
Я вздохнул с облегчением. Ты ведь уже поняла, Сурок, что я и был тем бесом, который попутал бедную Сантану… Теперь доктор Мартинес не мог прочесть «Тайну…» немедленно. В ближайших магазинах она распродана. Даже если ученый проявит настойчивость, найти роковое издание он не успеет: ангелы Вираты уже начали работать с его памятью. И с памятью падре Мигеля тоже. Это гораздо удобнее делать, когда предмет, который надо удалить из памяти, отсутствует в поле зрения.
И еще: теперь я знал, кто подложил «Шамбале» свинью. Но выдавать Энрике Тореса я не собирался — из элементарной человеческой солидарности.
С чувством выполненного долга я покинул тело расстроенной Сантаны и оказался в Темноте. Сейчас впереди загорится свет, и я вернусь туда, откуда ушел, — к старому пню, заросшему иван-чаем.
Света не было. Шли секунды, минуты, я точно знал, что ему давно пора появиться, но меня по-прежнему окружала Темнота. Я вертелся как ужаленный. Скоропостижно приближалась паника. Я слышал, как кровь стучит в висках, хотя не имел ни того, ни другого…
— Пусти! — отчаянно рявкнул я в Темноту.
Та отозвалась дебильным смехом:
— Гы-ы-ы!
— Кто здесь?! — заорал я, хватая пустоту руками.
— Это я, — послышался доброжелательный голос Алана Нэя.
— Мы с Аланом решили встретить тебя, Грег, — влез Табаки. — Извини, не захватили ни цветов, ни оркестра. Гы-ы-ы!
Эти двое каким-то образом удерживали меня в Темноте и не пускали в Атхарту. Но теперь я по крайней мере знал, что происходит. Я перестал судорожно барахтаться — надо же было сохранять лицо перед этими мерзавцами! — и спокойно спросил:
— Что тебе нужно, Алан?
— Ты еще держишься? — сочувственно поинтересовался Нэй. — Я думаю, у тебя хватит сил меня выслушать. Я тут случайно присутствовал при разговоре богов… Вирата и Натх говорили о ком-то, кому удалось вмешаться в прошлое. Я хочу знать, кто это, Грег.
— Пошел к черту, — ответил я, как партизан на допросе. Я даже плюнул бы ему в лицо, если бы нашел чем!
Нэй беззлобно ответил:
— К черту пойдешь ты сам, если не скажешь. Еще немного, и ты откроешь одну из самых страшных тайн Атхарты. Правда, поделиться впечатлениями ты уже не сможешь.
— Гы-ы-ы! — одобрительно отозвался Табаки.
— Грег, я не в первый раз вижу тебя в работе, — продолжал Нэй. — Надо признать, ты никуда не годный адъют. Ты слишком близко к сердцу принимаешь дела живых и ни в грош не ставишь Устав. Признайся: ты ведь собирался скрыть имя виновного?
— А ты признайся, что снова решил выслужиться перед начальством.
Признайся: ты ведь собирался скрыть имя виновного?
— А ты признайся, что снова решил выслужиться перед начальством. Состряпать на меня донос Натху, — прохрипел я, задыхаясь. — Но не надо брать меня на испуг. Когда я вернусь, Вирата узнает все, что нужно.
