Слепышев шел по коридору. Он понятия не имел, что за чертова сила подорвала его с места и теперь гонит прочь. Он старался взять себя в руки, но не мог. И еще этот внутренний диалог, который он вел с самим собой — а с кем же еще? «Где пистолет?» — «В ящике». — «Заряжен?» — «А то». — «Стрелять-то умеешь?» — «Я мастер спорта…» — «А машина есть?» — «Во дворе».
Куривший на лестнице коллега окликнул:
— Геннадьич, ты куда?
— Со мной беда, Серега, — сквозь зубы выговорил Слепышев. И тут же расслабленно улыбнулся: — Не бери в голову. Живот прихватило. Наверное, в столовке гадость съел. Слушай, у меня там чурка в кабинете сидит, присмотри за ним. А я в аптеку и домой. Ох как крутит…
— Ты это… Давай не дури: врача вызови. Вдруг аппендицит? — напутствовал Серега, гася недокуренную сигарету.
Таксист мне попался тяжелый. В «Шамбале» такого никогда бы не вписали в маршрут. Он отчаянно сопротивлялся, выталкивал меня и в разговоре с Серегой едва не сдал со всеми потрохами. Тем более что я был вынужден балансировать в самом трудном для курьера положении — на грани между своим и чужим сознанием. Я не мог полностью заместить Слепышева собой, пока не знал, где у того оружие и машина.
Мне не перед кем оправдываться. Но это — еще одно подтверждение того, что я был невменяем. В трезвом уме я ни за что бы не рискнул тащить на дело такого ненадежного таксиста. Но моя самоуверенность не знала границ. Я не сомневался, что, когда Слепышев посадит меня за руль и я запру его душу в потайной угол, все пойдет как по маслу.
Так и вышло. Я с ветерком подкатил к дому Сурок. По дороге, обнаружив в бумажнике Слепышева энное количество рублей, купил бутылку шампанского.
Сурок встретила меня обычным вопрошающим взглядом. Девочка моя… Я старался не думать, каково ей приходится. Ничего. Сейчас я положу этому безумию конец.
— Зачем ты? — Она, нахмурившись, ткнула пальцем в шампанское. — Это же воровство.
— Ерунда. Он и не заметит. Поставь в холодильник.
У зеркала я вгляделся в себя — незнакомца. Стер напряженную складку на лбу. Только бы не спугнуть… Пистолет упирался мне в живот.
— Какой же ты сегодня… — тихо засмеялась она.
Только бы не спугнуть… Пистолет упирался мне в живот.
— Какой же ты сегодня… — тихо засмеялась она.
— Какой? — вскинулся я. Только бы ничего не заподозрила!
— Как милиционер из кино. Они там все почему-то носят такие ужасные свитера. Поди-ка переоденься. — Она брезгливо повела носом. — Я повесила в ванной Алешины вещи, они подойдут.
— Давай сначала поужинаем, — сказал я.
— Давай, — легко согласилась Сурок.
Она хлопотала на кухне самым будничным образом, иногда отдавая мне короткие команды: «Нарежь хлеб. Достань салфетки». Я думал о том, что в этот вечерний час миллионы мужчин и женщин занимаются такой же ерундой. Но у большинства из них, кроме этой ерунды, ничего нет за душой… А мы с Сурок — избранные.
Я разлил по бокалам шампанское. Зачем я затеял этот ужин? Зачем тянул кота за хвост? Правильнее всего было выстрелить, как только она откроет дверь. Я все рассчитал. Я знал, что успею броситься к ней, стать ею в последнюю секунду ее жизни и вместе с ней обрушиться в Темноту.
Но я маниакально вбил себе в голову, что смерть — событие, требующее торжественной обстановки. Ничего, от бокала шампанского у Слепышева руки не задрожат…
— Садись, шампанское выдыхается, — позвал я Сурок, стараясь сохранять небрежный тон.
Но она, бросив недорезанный салат, вдруг опустилась на колени у моих ног и утвердительно сказала:
— Ты устал.
— Да нет, — запротестовал я, — это он устал. Я выдернул его с работы.
— Нет. Ты устал метаться из тела в тело. Наша жизнь — какой-то непрерывный триллер. Когда я с тобой, я в такой эйфории, что не думаю ни о чем. Но когда я остаюсь одна… Меня мучают тысячи мыслей. Я боюсь сойти с ума. Сколько мы так будем дразнить мироздание? Наверное, мы совершаем страшный грех… А если будет ребенок? Конечно, мы осторожны, но всякое случается. Кто будет его отец? И как вообще ты можешь отдавать меня всем этим мужикам?
Я смешался, потому что никогда не смотрел на ситуацию в таком ракурсе. Я не воспринимал таксистов как «мужиков». Они были если не мною, то протезами, которыми я заменял утраченные части тела…
— Так дальше продолжаться не может, — сказала она. — И я вижу только один выход.
Какой? Я сжал ее холодные, мокрые руки. Говори же, говори… Не то чтобы мне необходимо ее согласие, но это все упрощает… Я готов был уже сказать, что и я вижу только один выход.
— Ты должен вернуться… туда, — решительно произнесла Сурок, тоскливо глядя мне в глаза.
— Вот те на… — сказал я. — Поужинали…
— Я не хотела говорить сейчас, — досадливо и виновато нахмурилась она. — Но я вижу, что тебе тоже плохо. Сегодня ты просто не в себе, прости за дурацкий каламбур. Если ты думаешь… — ее лицо стало строгим, — что я хочу от тебя избавиться, чтобы упростить себе жизнь, ты очень, очень ошибаешься.
Вот дуреха… Какое счастье, что я не выдал себя. Даже сейчас, осознав невозможность продолжать нашу свистопляску, она не замечала самого простого, самого очевидного выхода!
Я не стал с ней спорить. Она тоже молчала.
Я вглядывался в нее, словно в первый или последний раз.
Красавица. Кинозвезда, по нелепой случайности засидевшаяся дома. Лицо греческой статуи, и даже тени под глазами лежат, как на мраморе. Сухие розовые губы, соломенная растрепанность волос. Чистая, пахнущая зеленым чаем кожа под бледным шелком короткого халатика.
Я вдруг увидел, — как будто на компьютере в Отделе Прогнозов, — как костяная белизна шелка расцветает горячими алыми маками. Кровь. Кровь отступает от губ и щек. Кровь заливает одежду. И останавливаются, стекленеют глаза.
Я — мертв. Во мне нет ни капли крови, ни молекулы белка. Я состою из одной только памяти о когда-то существовавшем теле. Оставшись налегке, моя душа многое приобрела. Но многое и потеряла. И нет у меня никаких прав и оснований торопить Сурок…
Но какая-то упрямая сила уже взяла меня в оборот, как сам я — оперуполномоченного Слепышева. Минуту просветления я счел слабостью.
Я подал Сурок бокал. Нетерпеливым вихрем взметнулись со дна пузырьки. Она жадно глотнула. Спросила, требуя и боясь одновременно:
— Ты уйдешь?
— Да, — выдохнул я.
Что же она не сводит с меня глаз? Запоминает? Она же видит меня впервые… А я не смогу выстрелить, пока она смотрит. Не смогу выстрелить в упор.
Я даже не знаю, как снять предохранитель, запаниковал я. Пусть стреляет Слепышев. Я дам ему чуточку воли и заставлю… Надо отойти кокну, незаметно достать пистолет, обернуться и выстрелить.
Я залпом допил шампанское и отстранил Сурок. Распахнул окно. Какой холодный вечер… Я вдумчиво, закрыв глаза, потянул носом листвяную сырость. Я прощался с Землей навсегда, но не мог подобрать для этого слов. Холодная тяжесть пистолета легла мне в руку.
Я велел Слепышеву снять предохранитель. Раздался щелчок. Отлично.
Резко обернувшись, я двумя руками направил пистолет на Сурок. Она ахнула и выронила бокал. Упав на линолеум, он беззвучно разбился. Или я просто не слышал звона, когда нажимал на спусковой крючок?
Черт! Палец намертво застыл в миллиметре от спуска. Эта сволочь, эта гадина Слепышев все-таки подвел меня. Он отказался стрелять и не давал мне занять его место. «Где я? Я спятил… Я не хочу убивать эту женщину!» — отчаянно кричали его мысли. «Стреляй, ублюдок! Стреляй, мать твою!» — заорал я.
