— Это как такое?! — ошалело спросил Маслаков. — Ты кто?! Ты… как такое?!
— Это, Трофим Лукич, новое штатное расписание, — заговорщически склонился к нему Гурьев. — Если тебе, паче чаяния, есть, что мне доложить — докладывай. Если не укладываешься в регламент — подай письменный рапорт. А разговоры с тобой рассусоливать — это мне совершенно некогда. Так я тебя слушаю. Внимательно.
— У?!? — сказал Маслаков. — А?!? Э-э-э…
— Гласные звуки проходят в первом классе.
Так я тебя слушаю. Внимательно.
— У?!? — сказал Маслаков. — А?!? Э-э-э…
— Гласные звуки проходят в первом классе. Что ты их знаешь все наизусть — верю. Говори, меня дети ждут.
Маслаков, похоже, собрался хлопнуться в обморок — во всяком случае, усы на заднице поехали в одну сторону, а ушки — совершенно в противоположном направлении. Сшибка ужасов, происходившая в мозгу Маслакова и отражавшаяся на физиономии, являла собой хотя и забавное, во многом поучительное, но отнюдь не приятное зрелище. Гурьев нахмурился и покачал головой:
— Соображаешь туго, товарищ Маслаков. А девушки — они, знаешь, любят длинноногих и начитанных. Так ты что-нибудь понял? У тебя осталось ровно сорок секунд.
— Т-т-т, — проскрипел Маслаков, становясь буро-малиновым. — К-к. П-п-п-п.
— Давай так, товарищ Маслаков, — Гурьев решительно взял несчастного Трофима Лукича стальными и цепкими, словно капкан, пальцами за плечо. Разворачивая и придавая ему необходимое ускорение, Гурьев посоветовал: — Пойди к себе, товарищ Маслаков. Повтори в тишине и покое все звуки русского языка. Гласные и согласные. И крепко, очень крепко, подумай — а надо ли товарищу Гурьеву лишний раз на глаза попадаться? Подсказку даю — не надо.
Он оттолкнул Маслакова и, наклонив голову набок, проследил, как тот врезался жирной спиной в стену. Гурьев кивнул и собрался идти дальше по своим делам, когда услышал за спиной тихий, звенящий торжеством и немного — совсем чуть-чуть — насмешливый, Дашин голос:
— Гур Великолепный.
* * *
Собственно, Гурьев не ожидал, что Маслаков сдастся совсем уж без боя. Но вот то, что партийное животное бросится искать управу на него, Гурьева, у Завадской — это было забавным, более чем забавным, сюрпризом. Завадская набросилась на Гурьева практически без предисловий:
— Вы больны?! Вы хромаете?! Или это новая мода такая московская — с тростью разгуливать?!
— В некотором роде, — беспечно просиял Гурьев. — Ну, это, разумеется, никакая не трость, но всё равно — не надо, не надо бояться.
— Яков Кириллович, миленький! Да что же вы такое творите?! Да он же вас … Ох!
— Ладно, — сжалился над ней Гурьев. — Ладно, Анна Ивановна. Давайте, я вам кое-что объясню. Обычно я этого не делаю, но тут уже у нас обнаружились некоторые чрезвычайные обстоятельства. Так я начну, с вашего позволения?
Гурьев прекрасно знал и понимал, что происходит — и с детьми, и с учителями, и даже с Завадской. Всё это химия, усмехнулся он про себя. Химия, сплошная химия — и ничего больше. Просто в последние год-полтора всё происходило со скоростью, изумлявшей его самого. Вот и в школе. Как когда-то для Тэдди, он мгновенно сделался всеобщим детским кумиром. В костюме, сидящем на нём, словно на манекене, сорочках и галстуках, а не в сталинке и галифе. В туфлях, а не в смазных сапогах. С непокрытой головой — символом свободы мысли и духа, а не в дурацком «партийном» картузе или полублатной кепчонке. С причёской, уложенной волосок к волоску, а не стриженый под тюремную «чёлочку». Пахнущий не порохом и раной гнилой, а кёльнской водой «4711». Другой. Совсем другой, всё делающий не так, по-другому. Да, против него всё ещё работала громадная инерция партийной агитационной машины. Но она уже буксовала — всё чаще, всё, глубже. А прямого столкновения с ним — не выдерживала вообще.
Ломалась сразу же. И это его радовало. Он поудобнее устроился в кресле и улыбнулся Завадской во все свои тридцать два сахарно-белых, ровных зуба:
— Есть у меня один приятель. Можно сказать, друг. Настоящий товарищ. Он — народный филолог. Нигде и никогда не учился ничему такому. Но в придумывании всяческих прозвищ, вообще в игре со словами — ему нет, по-моему, равных. Так вот. Он, и другие мои друзья, однажды устроили новогоднюю шутку. Изготовили для меня такой смешной, очень смешной адрес, где обыграли… Моё прозвище. Вы же знаете, как меня дети зовут за глаза?
— А некоторые — не только за глаза, — проворчала заинтригованная Завадская. — И что же?
— Да ничего. Получилось очень весело. Есть всякие разные заболевания со смешными названиями — ну, там, ящур, храп, всякие, в общем. А эта болезнь так и называется — «гур». Первая стадия, которую вы сейчас наблюдаете в школе, особенно у мальчишек, называется «огуревание». Она состоит, в основном, во внешнем копировании моих так называемых «штучек». В подражании походке, словечкам, взгляду, интонациям. Поиске в зеркале гуреческого профиля. Потом, когда первый ужас и восторг утихают, начинается стадия номер два — «огурение», которая, при соответствующем гурировании, гуровании и гуровке, приводит к значительно более глубоким изменениям. Начинается ровное, спокойное гурение. Что-то похожее на обмен веществ или круговорот воды в природе. Конечно, случаются и накладки. Например, у мальчишек — если их перегурить — начинается безудержное гурство, гуровство, переходящее иногда в самую настоящую гурячку. С мальчишками, пожалуй, труднее всего — в этом деле допускать гуровотяпства нельзя ни в коем случае. Тогда, конечно, негурно, негурошо. Огурчительно, так сказать. Тяжёлая форма огурения — гуробесие — лечится только смехом, больше ничем. Чтобы встряхнуть такого страдальца, можно крикнуть ему в ухо: «Гурак!» или «Гурень!». Или — «Сгурел?!» Обычно этого хватает. Вообще-то объегурить любого человека достаточно легко. Не всем, конечно, но тем, кто владеет в совершенстве методом научного гуризма. Иногда особо неподдающихся бывает целесообразно гурануть, тогда они могут оказаться полезны, хотя и не всегда позволяют себя как следует отгурить. Надо сказать, несмотря на отдельные побочные эффекты, явление это само по себе положительное. Мы долго и весело над всем этим смеялись. А отсмеявшись, поняли: никакая это не шутка. Всё именно так и есть. Я вижу, вы улыбаетесь. Похоже, я вас убедил?
— Боже мой, Яков Кириллович, — в самом деле улыбаясь, качая головой, Завадская с удивлением и печалью смотрела на него. — Что же будет, когда вы уедете?!
— Думаю, это случится не так уж скоро. За это время процесс должен принять необратимый характер.
— И что же? Обезгуривание невозможно?
— Ну, как вам сказать. Теоретически, Анна Ивановна. Но дело в том, что опытный гуратор — как правило, это гурист, настоящий гуровец — кроме указанного научного метода, владеет ещё и навыками психологической и социальной инженерии, то есть манипуляции индивидуальным и общественным сознанием, на весьма высоком уровне. Ну, и так далее.
— Знаете, это всё очень мило. Чудесно. Но ведь это просто шутка…
— А вот теперь, Анна Ивановна, вы ошибаетесь. И сильно. Это же химия.
— Что?!
— О, это очень просто, Анна Ивановна, очень, очень просто. Нет, не химия — химия, сама по себе, достаточно сложна. Все эти дипины, эндорфины, гормоны… То самое явление, о котором мы только что говорили.
Все эти дипины, эндорфины, гормоны… То самое явление, о котором мы только что говорили. Я так действую на людей. Чем моложе, чем чище — тем быстрее. На кого-то — медленнее, глуше. Но процесс идёт у всех. Ну, почти. Я заметил это очень давно, только долгое время не мог разобраться, в чём дело.
— А потом?!
