— Что?! Погоди, Яков Кириллович. Погоди. Я ведь опять — ну, ничегошеньки просто не понимаю. Ты — и всё это… ЦК… Сталин… Да как же это всё может быть-то — вместе?!
— Завтра утром, каплей. Завтра — утром.
Сталиноморск. Октябрь 1940
На следующий день Гурьев был у Чердынцевых к семи утра. Положив на стол перед собой небольшую кожаную папку с застёжкой-«молнией» и замком, нарочито сурово — так нарочито, что Даша, уже неплохо изучившая его интонации, улыбнулась, — сказал:
— Капитан-лейтенант Чердынцев. Ознакомьтесь с секретным предписанием. Поступаете в моё полное распоряжение. Приказом наркома флота товарища Кузнецова. Вопросы?
— Ты что?!
— Держись, папка, — вздохнула Даша. — Он не шутит, я знаю.
— Именно — не шучу, — без улыбки проговорил Гурьев. — Иди погуляй, дивушко.
— А вы драться не будете? — подозрительно спросила девушка.
— Ну, ещё не хватало, — улыбнулся Гурьев. — Покричать можем, но не сильно.
Иди, иди.
Когда дверь за Дашей закрылась, Гурьев посмотрел на Чердынцева:
— Черновики.
Чердынцев встал, вышел и вернулся через минуту с двумя толстенными тетрадями в пестрых переплётах. Хлопнул на стол перед Гурьевым:
— Забирай. После того, что ты сказал… Видеть не хочу. Знать не хочу.
— Истерика, — кивнул Гурьев. — Ну, неудивительно. Я удивляюсь другому — как ты мне вчера в рожу не вцепился. И как я удержался, чтобы тебе не врезать за твоё — даже не знаю, как и назвать. — Он расписался в стандартном бланке приёма секретных документов и передал Чердынцеву, тот тоже поставил свою подпись, повертев в руке гурьевский «Монблан» и хмыкнув. Гурьев убрал бумагу: — А, всё равно. Очень я доволен тобой, Михаил Аверьянович, очень. Угадал я с тобой. А истерика, тем более, что ты чуть Дарью не потерял, — Гурьев спокойно выдержал бешеный взгляд Чердынцева, — это ничего. Такая причина для истерики очень понятна и потому — извинительна. Один раз. Первый раз. Он же — последний. Да?
— Да. Так точно.
— Отлично. Теперь — о чём, собственно, речь. — Гурьев пододвинул к Чердынцеву принесённую с собой папку. — Это, Михаил Аверьянович, твой новый корабль. Два дня на изучение общей документации, потом две недели — на подробности. Корабль будет здесь примерно числа двадцать шестого — двадцать седьмого. На его освоение, вместе с экипажем — полгода, за это же время вы должны будете отработать взаимодействие с береговыми службами и кораблями сопровождения.
— Что… за корабль?
— Линейный корабль — авианосец. Там всё написано, Михаил Аверьянович. Работать будешь дома пока. Рабочий день, сам понимаешь, ненормированный. Сейф сейчас привезут, чтобы тебе по конторам взад-вперёд не бегать. Это всё по соображениям гостайны — чтоб никто не допёр, что происходит. В доме напротив будет пост, чтобы никаких эксцессов. Тут, в папке, инструкция по работе с секретными документами особой важности. И собственно документы. Когда стройка в крепости закончится, получишь там жильё. Так оно надёжней. По официальном вступлении в должность командира соединения получишь сразу кавторанга, чтобы не прыгали дурачки всякие, а если доверие оправдаешь — через полгода — контр-адмирала. А то засиделся ты в капитан-лейтенантах. У нас государство молодое, дерзкое — нам молодые и дерзкие люди на самых ответственных постах ох как требуются. Ясно?
— Так точно, — поднял глаза Чердынцев. — Ты что — с самого начала знал?
— Да ничего я не знал, — поморщился Гурьев. — Ничего. Я твою записку получил из наркомата в конце июля. К нам отправляют на экспертизу всякие сумасшедшие идеи.
— Куда — к нам?!?
— Одиннадцатый отдел ЦК, Михаил Аверьянович. И — как написано в одной смешной старой книжке, «всё заверте…». Ну, дальше — ты понимаешь, дело техники. Принято решение, корабль этот давно уже заказан, правда, поначалу его на Северный флот планировали, но обстановка меняется очень быстро, так что — сюда. Кузнецов хотел тебя, правда, на Северный всё-таки дёрнуть, а товарищ Сталин сказал: зачем? Не надо. Товарищ Чердынцев у нас наверняка свой родной черноморский ТВД куда лучше северного изучил, тем более — вырос в тех местах. Вот, сказал товарищ Сталин, и хорошо: где родился, там и пригодился. Но с дочерью твоей — это абсолютно случайно всё вышло. Хотя никаких случайностей на самом деле не бывает.
Хотя никаких случайностей на самом деле не бывает. Вообще.
— Что — и Сталину о моей записке докладывали? — потерянно спросил Чердынцев. — Да кто же?
— Я, Михаил Аверьянович. Больше, понимаешь, какое дело, некому твои сумасшедшие и гениальные идеи вождю докладывать. Пришлось мне.
— Вопрос по кораблю.
— Да.
— Откуда такой? Где построен?
— В Америке.
— А договор [96] ?!?
— Всё решается, Михаил Аверьянович. На определённом уровне — решается всё в нужном ключе, в нужном направлении. Одна моя хорошая американская знакомая сделала мне подарок. А я — тебе. И больше тебе знать ничего не нужно.
— А проведут его как?! Война же в Средиземном море. А Турция?!
— Это, Михаил Аверьянович, вопросы даже не контр-адмиральского уровня допуска. И уж не каплейского — точно.
— А эти… раскопки?
— Да что с тобой такое, Михаил Аверьянович?! — изумился Гурьев. — Не забивай ты себе голову ерундой. Ей сейчас будет, о чём болеть.
— Разрешите ещё вопрос, товарищ Гурьев.
— Мы на «ты».
— Так служба же. Разрешите?
— Разрешаю.
— Это всегда — так быстро?
— Всегда. И даже ещё быстрее. Война на носу, Михаил Аверьянович. На пятки уже наступает, в затылок дышит. Успеть надо — хотя бы самое необходимое. Определись, кого из команды «Неистового» с собой заберёшь.
— Есть, — кивнул Чердынцев. — Есть. Принято, Яков Кириллович.
— Ну. А я что говорил? В четырнадцать ноль-ноль жду тебя в парикмахерской номер два, на улице Ленина. Не заблудишься?
— Никак нет. Разрешите личный вопрос?
— Разрешаю.
— Тебя что же — нянькой ко мне назначили?
— Совсем ты сбрендил, Михаил Аверьянович, — ласково сказал Гурьев. — От обрушившихся на тебя перипетий сюжета. Меня никто никуда назначить не мог, не может и не сможет никогда. Даже товарищ Сталин. Ты это имей ввиду на будущее, на всякий случай.
— И?
— И звание у меня очень простое. Яков Кириллович. Имя, в общем. Даже товарищ Сталин так ко мне обращается. Ещё вопросы?
— Никак нет, — щёлкнул каблуками под столом Чердынцев, продолжая сидеть. — Разрешите приступать?
— Разрешаю. А тянуться — это успеешь, Михаил Аверьянович. Мы с тобой, после всего, что случилось, — в общем, ближе иных родственников. По прямой. Ну, счастливо оставаться.
— Веруша.
— Ох! Яшенька, — просияла Вера. — Напугал. Что? Ты ко мне? Стричься?
— Стричься, но не я, — тряхнул головой Гурьев. — Поди-ка сюда, голубка.
Он взял Веру за локоть, подвёл к проёму, чуть приподнял занавеску:
— Моряка вон того, высокого, видишь? Михаилом зовут. Постриги его, Веруша. Как голову его возьмёшь в руки — так и не выпускай. Поняла меня, голубка? Поняла?
— Яшенька, — Вера задохнулась, закусила губу, посмотрела на Гурьева чёрными, полными слёз, глазами.
Поняла меня, голубка? Поняла?
— Яшенька, — Вера задохнулась, закусила губу, посмотрела на Гурьева чёрными, полными слёз, глазами. — Да что же ты делаешь, Яшенька?!
— Делаю, что обещал. Не тебе — себе. Что могу — то и обещаю. А что обещаю — в общем, всегда могу. Сложится, не сложится — увидим. Почему-то такое у меня чувство, что сложится. Судьба твоя, Веруша, рядом ходит. Не прозевай.
